Григорий Кубатьян. Хватит ли у России ресурсов пойти в атаку

И. Панкин:
- Здравствуйте, друзья. В студии Радио «Комсомольская правда» Иван Панкин, напротив меня – Григорий Кубатьян, известный путешественник и с недавних пор военный корреспондент «Комсомольской правды». Здравствуйте, Григорий. Для меня было удивлением, когда вас мне заверстали в утренний эфир как военного корреспондента «Комсомольской правды». Я знаю вас как путешественника известного, а тут – военкор «КП». Я удивился даже. Это было несколько месяцев назад.
Г. Кубатьян:
- Время такое, что приходится внутренне мобилизоваться.
И. Панкин:
- То есть это все-таки с недавних пор вас на военкорство потянуло?
Г. Кубатьян:
- На самом деле, когда все началось, фактически с прошлого февраля, если можно так сказать, меня потянуло. Другое дело, что у меня не было такого серьезного опыта, хотя я много ездил, в том числе был в горячих точках, но это нельзя назвать военкорством, я все-таки писал в основном о странах и народах, ну, о мирной жизни. Но когда началась спецоперация, я подумал, что должен каким-то образом тоже свой вклад внести, и стал искать возможности каким-то образом перестроиться внутренне и писать уже об этих вещах.
И. Панкин:
- Но потом я выяснил, что вы воевали в составе батальона «Ахмат».
Г. Кубатьян:
- Да, это когда уже объявили частичную мобилизацию в сентябре, я пошел добровольцем. Вообще у меня уже и возраст какой-то такой, и я не служил, поэтому под призыв я не попадал. Я посчитал, что тогда пойду самостоятельно.
И. Панкин:
- Вы не служили в армии, и, тем не менее, вас взяли в такой серьезный батальон, как «Ахмат». А как это произошло? Вы, наверное, написали заявку какую-то. Сам процесс опишите, пожалуйста.
Г. Кубатьян:
- Ну, в добровольческие батальоны берут всех желающих и там обучают. Тот, кто готов взять в руки оружие, тот может пойти. У меня еще шли знакомые в «Ахмат», поэтому мне было внутренне спокойно, что в случае чего мне что-то подскажут, объяснят, и я сориентируюсь. Ну, так и получилось.
И. Панкин:
- А где проходили обучение, и как долго?
Г. Кубатьян:
- В Гудермесе. Там находится Российский университет спецназа (РУС), и там проходят занятия. Я не знаю, как сейчас, но вылеты были примерно раз в неделю. Соответственно, есть неделя, когда можно потренироваться на полигоне, пострелять, побегать, поизучать теорию.
И. Панкин:
- Есть, может быть, заблуждение такое, что чем старше человек становится, тем ему сложнее осваивать что-то новое и усваивать новую информацию. А тут военное ремесло нужно изучить так или иначе, научиться обращаться с оружием. Тяжело было в учебке?
Г. Кубатьян:
- Нет, не было тяжело. Может быть, внутренне мне казалось, что не совсем недостаточно, я бы хотел большего, но, с другой стороны, в основном-то люди пришли, кто уже отслужил, кто-то даже отвоевал. Там были люди, у кого это не первая командировка в зону СВО, многие прошли чеченскую кампанию или еще какие-то другие, кто-то мог в Сирии воевать. То есть были разные люди. Поэтому в целом учиться стрелять им было не нужно, они умели это. Таких, как я, которые первый раз взяли в руки оружие, были единицы, но такие тоже были. Ничего такого сложного, мне кажется, это такая штука очень архаическая в нас сидит, мы, в общем-то, все умеем воевать друг с другом, только надо это себе позволить.
И. Панкин:
- Это на уровне инстинктов, получается?
Г. Кубатьян:
- Конечно.
И. Панкин:
- А чему конкретно учили в РУСе?
Г. Кубатьян:
- Мы ходили на стрельбы. Кто-то, кто хотел идти в снайперы, у них была отдельная программа, а мы были обычными стрелками, мы стреляли из Калашникова. У нас была теоретическая часть, где нам старались за минимум времени рассказать максимум. Там был большой диапазон тем – и как в картах ориентироваться, и как окопы копать, блиндажи строить, и как с бронетехникой взаимодействовать, много разных тем. Конечно, это не то, когда на офицера учатся 5 лет, человек выйдет более подготовленным специалистом, чем ты за несколько дней успеешь что-то схватить. Но, так или иначе, ты погружаешься достаточно интенсивно во всю эту тематику. И все равно, когда на передовой находишься, надо учиться. У меня ребята, я сейчас их навещал, мои сослуживцы, с которыми я осенью был. Для них это уже третья командировка, они штурмовики, опытные ребята, они воюют, на штурм ходят чуть ли не каждый день, но при этом все равно у них постоянно идет самоподготовка. У них есть какой-то кусочек территории, они там бегают, ползают, стреляют. Это постоянная такая учеба, это не прекращается. Потому что, так или иначе, все равно надо знать и уметь очень много всего.
И. Панкин:
- Как вы оцениваете уровень подготовки, он серьезный, конкретный, мощный, крутой или вполне сойдет? Я понимаю, что не хочется никого обидеть, но тем не менее.
Г. Кубатьян:
- Это как прийти в университет, провести там несколько дней и по этим нескольким дням оценивать уровень университета. Это, наверное, будет сложно и некорректно. Исходя из возможностей временнЫх, РУС дает то, что может дать. Кто хочет углубленно заняться… Там специалистов тоже готовят, допустим, там летают самолеты, можно с парашютом попрыгать, кто в десант себя готовит, там для снайперов есть отдельная программа. Но это уже для военных специалистов. Ты приходишь, эту программу оплачиваешь, находишься там постоянно и занимаешься столько времени, сколько тебе нужно. И это уже будет углубленная какая-то история. Если ты доброволец, то понятно, что это все достаточно поверхностно, чтобы обновить те знания, которые уже есть у людей в целом. Если ты ничего не знаешь и не умеешь, наверное, этого недостаточно, с нуля туда прийти и решить, что за эти дни ты всему научишься. Не научишься. Но уже потом на передовой научишься.
И. Панкин:
- Вы же с нуля пришли на обучение.
Г. Кубатьян:
- Да, я с нуля пришел, мне было не очень просто, но я справлялся уже там, за лентой, как мог.
И. Панкин:
- Вы человек известный, у вас наверняка есть всякие связи. Честно скажите, вы каким-то блатом воспользовались, чтобы попасть туда, или нет?
Г. Кубатьян:
- Там никакой блат не нужен. Приезжаешь и записываешься.
И. Панкин:
- Просто мне многие пишут, кого в добровольцы не берут. Они говорят: я в принципе здоров и готов идти защищать Родину, а меня не берут даже в добровольцы. Я поэтому спросил, никакой иронии нет в этом.
Г. Кубатьян:
- Если идти через военкомат, то там больше нужно всевозможных справок, каких-то врачей пройти, комиссий. Хотя сейчас, я слышал, и в «Ахмате» стало сложнее, то есть больше каких-то проверок. И те, кто идет через другие добровольческие какие-то батальоны типа «Барса» или «Шторма», тоже стала серьезнее эта фильтрация людей, чтобы не попадали люди неадекватные. Поначалу, когда брали всех подряд… А кто такие все подряд? Это могут быть совершенно случайные люди, которым нельзя доверять оружие. Бывают люди, у которых проблемы с психикой, еще с чем-то. Надо, конечно, смотреть, что за люди.
И. Панкин:
- Психологическая проверка была?
Г. Кубатьян:
- У нас было что-то вроде врачебного осмотра, разговора. Ну, такое было, не прям жестко как-то отсеивали, я думаю, сейчас это жестче, но в целом с врачами мы общались.
И. Панкин:
- Что за люди вас окружали? Кто те люди, которые шли вместе с вами на поле боя? Я имею в виду, после обучения кто вас окружал?
Г. Кубатьян:
- Я бы сказал, что мотивация у людей очень разная. Сказать, что всеми двигает только патриотизм, наверное, это было бы не совсем точно.
И. Панкин:
- Преувеличением?
Г. Кубатьян:
- Да. Бывает разная мотивация. Мной двигало желание какой-то свой вклад внести. И такие люди, разумеется, есть. Есть (особенно с Северного Кавказа) люди, которые в принципе готовы и хотят воевать. То есть, если, допустим, их направили бы в какое-то другое место, неважно куда, в Сирию, в Африку, они бы и туда поехали. Ну, просто потому, что люди внутренне хотят конфликта, они к нему готовы, они бойцы по жизни и именно там могут реализоваться. Таких людей есть какой-то процент.
Есть процент людей, которые знают, что их в любом случае призовут, ну, потому что они уже служили, но они хотят идти добровольцами. Потому что, если ты идешь добровольцем, у тебя есть возможность через три месяца короткого контракта вернуться домой, повидаться с родными, чуть-чуть отдохнуть, потом заключить новый контракт, снова поехать на три месяца. Но ты знаешь, что вот этот твой отрезок, погружение в достаточно тяжелые условия, связанные с риском для жизни и здоровья, но ты знаешь, что это только три месяца. Если тебя просто призывают, то ты этого наверняка не знаешь, сколько времени ты там проведешь до момента, когда тебе дадут отпуск. Дадут, не дадут, когда дадут, ты не знаешь, ты можешь там сидеть до упора. Поэтому они предпочитают идти добровольцами, чем попасть под призыв.
Есть люди, у которых какие-то материальные проблемы, может быть, даже долги. Они понимают, что заработать столько денег, сколько им нужно, чтобы выбраться из каких-то материальных проблем, они не могут, а если они запишутся в армию, на контракт, тогда они эти проблемы смогут решить. Ну, их не то, чтобы большой процент. Но их тоже нельзя осуждать, у них жизнь такая. Они просто смотрят и понимают, что у них нет выбора. Бывают еще какие-то мотивации. Ну да, бывает, что человек потерялся, у него нет цели в жизни по разным причинам. А это все-таки цель, так или иначе. Ты идешь воевать – это цель, это какая-то миссия серьезная. То есть ты начинаешь жить полной жизнью. Может быть, недолго, это риск, но именно этот риск и ощущение того, что ты можешь не вернуться, тебя могут убить, он как бы и дает почувствовать ту жизнь, которой живешь, может быть, начать ее ценить больше, открыть в себе какой-то внутренний резерв, внутренний смысл и цельность.
И. Панкин:
- Скажите, пожалуйста, страшно было, когда оказались на поле боя?
Г. Кубатьян:
- Сложно сказать. Это просто какое-то другое состояние внутреннее. Я бы не назвал это страхом. Может быть, это адреналин, может быть, еще что-то. Это какое-то внутреннее возбуждение, иногда внутренний холод какой-то, но в целом, когда едешь на боевое задание в грузовике и понимаешь, что с боевого задания можно не вернуться, при этом все равно внутренне как-то собираешься и едешь. Честно говоря, я заранее боялся, что могу испугаться, но в итоге у меня этого страха не было, когда уже доходило до дела.
И. Панкин:
- То есть не боялись, что можете не вернуться?
Г. Кубатьян:
- Есть люди, у которых паника наступает, и они просто не в состоянии ничего делать, принимать решения. Значит, им не надо на передовую. Они тоже могут служить, но они могут заниматься какими-то вспомогательными вещами, где-то в тылу, при штабе, где-то в стороне, на складе. Для каждого на самом деле есть своя роль.
И. Панкин:
- Были такие, которые уже по приезду отказались? Ну, испугались и решили уехать.
Г. Кубатьян:
- Конкретно в нашем взводе при мне таких не было. Был один парень, который начинал переживать, когда обстрелы к нам сильно приближались. Когда там находишься, есть, допустим, какой-то подвал, в котором ты пережидаешь, а есть окопы, передняя линия, где ты сидишь и ждешь наступления противника. Прилететь может и туда, и сюда, но часто летит где-то рядом, и вроде бы не страшно. А вот если попадает в десятке метров, и там всё трясется, тебя засыпает землей, а если в подвале сидишь, смотришь на этот бетонный потолок, и он немножко проседает, ты понимаешь, что если он обвалится, тебя этой бетонной плитой придавит, и от тебя ничего не останется, - да, бывает, нервничаешь немножко. Или, допустим, из этого подвала надо по надобности выскочить во двор. А на двор ты смотришь, и там как решето такое, то есть там пробито всё, там нет ни одного целого предмета, не то что целого дома, а целого столба, целого дерева, целого куска жести, всё пробито осколками. И ты понимаешь, что тоже можешь сейчас в это решето превратиться, и очень быстро, потому что там летит постоянно. Ну, надо быстро – выскочил, пробежал, вернулся.
И. Панкин:
- Я вас спросил, почему вы туда поехали, и вы сказали: «Я просто понял для себя, что должен быть там», но мотив не назвали. В чем все-таки мотив. Мотив - никто, кроме нас?
Г. Кубатьян:
- Ну, стыдно. Когда кто-то едет и воюет за страну, за русский народ, спасает тех русских людей, которых там убивают уже достаточно давно, отстаивает интересы государства, стыдно отсиживаться дома. Мне кажется, это одна из причин, почему вообще многие записываются в добровольцы. Потому что когда у тебя из твоего села, деревни, даже из города кто-то ушел на фронт, а ты сидишь дома, на тебя, мне кажется, соседи, родственники, женщины будут смотреть косо, что кто-то поехал, а ты не поехал, испугался, струсил, решил, что это тебя не касается. Я так не хотел. Тем более, еще когда многие вдруг повалили из страны кто куда, в Грузию, еще куда-то с криками «спасите, помогите, нас убивают», слушайте, что вы за люди такие? Это же наша страна. Если мы не будем отстаивать ее интересы, то кто будет, что тогда останется от страны?
И. Панкин:
- Никто, кроме нас. Тогда вопрос такой. Как вы относитесь к тем, кто занимает хоть и умеренную, но патриотическую позицию, но на фронт не спешит, скажем так? Есть ли злость в их адрес? Скажем, многие наши слушатели в YouTube сейчас начнут в комментариях писать: Ваня, посмотри на себя, ты на фронт не идешь.
Г. Кубатьян:
- Я думаю, что у каждого своя роль, необязательно всем идти на фронт. Но иметь в виду, что у нас есть этот фронт, надо всем. То есть должна быть внутренняя мобилизация. Надо понимать, что мы ведем серьезные боевые действия с серьезным противником. Это же не просто какие-то банды бандеровцев, это совокупная мощь Запада, которая на нас давит, для того чтобы нас разломать. Мы должны этому противостоять. И есть задачи и в тылу тоже. Надо производить вооружения, надо мобилизовать экономику, надо заниматься вопросами культуры. Что у нас с культурой? У нас достаточно выпущено в последнее время песен, фильмов, спектаклей на тему нынешней ситуации? Нет. Наоборот, у нас в основном все антивоенное. А что значит антивоенное? Мы не можем замириться, пока на нас давят. Мы можем замириться, только когда мы победим, отстоим свои интересы. Если мы сдадимся, то это никакой не мир, мы просто сдадимся, просто проиграем. Зачем нам это?
И. Панкин:
- Расскажите про то задание, во время которого вы были ранены. Как это произошло?
Г. Кубатьян:
- Это были боевые действия под Соледаром, точнее, поселок Яковлевка рядом с Соледаром. Мы с «ахматовцами» там стояли, и там была попытка прорыва со стороны украинской армии. А конкретно против нас, кстати, стояли поляки, как потом это выяснилось.
И. Панкин:
- Много их было?
Г. Кубатьян:
- Не могу точно сказать, потому что я их сам не видел, до них было 100-200 метров. Оттуда просто прилетали мины, пулемет работал. Вообще там работало всё – и танки ездили, и сверху что-то сыпалось такое, что я даже не знаю, как это назвать, и зажигательные снаряды, и «лепестки», и бог знает что. Вообще говоря, это такой ад был, как в кино иногда изображают Сталинградскую битву или какие-то такие битвы, когда вообще голову не приподнять, со всех сторон что-то сыплется и взрывается.
И. Панкин:
- Я напомню нашим слушателям, за Соледар были очень ожесточенные бои. И уточню, что Соледар это город в Бахмутском районе Донецкой области.
Г. Кубатьян:
- Нас туда в БТРе привезли, высадили: бегите туда, на позиции. Ну, мы побежали на позиции, чтобы сдержать это наступление противника. По всей этой лесопосадке мы шли до позиции. И когда до нее дошли, заняли ее, где-то под утро нас накрыло минометами. Дело в том, что сами по себе эти позиции в лесопосадке, они были еще не готовы. Если с той стороны они долго готовили свою оборону, у них много линий этой обороны, глубокие окопы, они иногда по два метра глубиной, выше человеческого роста, иногда укрепленные даже бетоном, мы же всё это делали фактически под обстрелами, как могли. То есть где-то есть окопы, где-то их нет, где-то они по колено. Ну, по колено – это не такой окоп, в котором легко спрятаться, особенно когда надо перемещаться, так или иначе, тебя видно днем, и тебя видно ночью. Каких-то средств защиты, например, от дронов (сейчас появились одеяла, какие-то плащи, которые тепло скрывают) у нас не было. Получается, что ночью ты виден, как на ладони, с вражеского дрона, тепловизора, такой беленький силуэтик. И по тебе очень легко можно накидать, никуда не спрячешься. Особенно когда окопов или нет, или они очень неглубокие, или, допустим, нет времени и возможности (нет лопат, допустим) окопаться и как-то спрятаться.
В общем, было достаточно тяжело нам как-то себя обезопасить. Мы фактически были уже вплотную к вражеским позициям, на расстоянии пулевой стрельбы. А на следующий день те из нас, кто не был ранен ночью, в итоге захватили эти вражеские окопы. Даже один парень из нашей группы был награжден за это орденом.
И. Панкин:
- То есть вас накрыло минометным огнем, соответственно, осколком повредило?
Г. Кубатьян:
- Да, пробило мне бедро. Это такое неприятное ранение, там жгутом не перетянешь, кровь просто вытекает, вытекает. Что делать? Надо как-то эвакуироваться. Эвакуироваться оттуда тоже непросто. То есть, нет такого, чтобы тебя кто-то нес на носилках, надо самому как-то выходить. Несколько километров пришлось выбираться, опираясь только на автомат, как на костыль. Ну, мы (сколько было раненых за ночь) потихонечку выбрались, но тяжеловато было.
И. Панкин:
- Григорий, вы уже рассказали про эвакуацию после ранения. Долго была у вас реабилитация?
Г. Кубатьян:
- Я месяц был в госпитале. На самом деле это возвращение домой, по госпиталям, само по себе было достаточно интересной и драматической историей. Если до этого я не испытывал никакого страха, то здесь я просто видел, что вообще бывает, какие бывают ситуации с людьми. Иногда просто больно было за людей. Ощущение одновременно и боли, и гордости, что люди, будучи ранеными, не только не сдались внутренне, не разнылись, а, наоборот, уже планируют, что они выздоровеют и снова пойдут служить. Притом, что многие лежачие, не могут даже ходить или ходить на костылях, но не сдаются. Вот это меня поразило.
Меня эвакуировали на вертолете в Ростов, потом на самолете в госпиталь Москву, здесь я лежал. Потом у меня был месяц реабилитации, когда была возможность съездить в санаторий, отдохнуть, восстановиться. Сначала я был просто лежачий, потом я начал ездить на кресле-каталке, потом ходить на костылях, потом с палкой, а потом уже и без палки смог. Сейчас в принципе я нормально хожу. Мне иногда тяжеловато по лестнице подниматься или спускаться, но в целом я стараюсь себе давать нагрузку. Я уже и по горам каким-то ходил за это время. Ну, нормально.
И. Панкин:
- А на поле боя как военный собираетесь возвращаться?
Г. Кубатьян:
- Если это потребуется. Сейчас я военный корреспондент, и в целом я бываю на поле боя, но мне хочется заниматься тем, что я умею лучше.
И. Панкин:
- Писать.
Г. Кубатьян:
- Да, писать, рассказывать о тех, кто воюет. Я думаю, в этом от меня, может быть, будет больше даже пользы.
И. Панкин:
- С вашего позволения, можно в карман загляну? Многим интересно, сколько вы получали как участник СВО (если не секрет, конечно)? И есть ли какие-то преференции вам как участнику специальной военной операции, плюс за ранение?
Г. Кубатьян:
- Когда мы вступали в «Ахмат», нам говорили, что будут платить около 150 тысяч в месяц. В принципе так и есть. Там просто сложная какая-то система начислений – базовая ставка, какие-то дополнительные выплаты. Я не очень хорошо в этом разбираюсь. Ну, где-то так и получается. Что касается выплат за ранение, то да, президентскую выплату я получил.
И. Панкин:
- И плюс медобслуживание, наверное, реабилитация, всё бесплатно.
Г. Кубатьян:
- За санаторий я платил самостоятельно из тех выплат, которые получил за ранение. В госпитале – да, меня лечили, конечно, за счет Министерства обороны.
И. Панкин:
- Уровень командования как вы оцениваете? Вы сами сказали, что вас высадили и сказали: вот там противник – вперед. Уровень командования в целом как можете оценить?
Г. Кубатьян:
- Конкретно в моей роте, я бы сказал, все более-менее неплохо было по сравнению с какими-то историями, которые я иногда слышу от людей. Но все, что рассказывают, надо делить. У любого подчиненного есть зуб на своего начальника, а любой начальник может сказать, что подчиненные тоже балбесы, ни черта не могут. И в армии так же. То есть, смотря кто говорит, в каких обстоятельствах. Понятно, что могут быть все друг другом недовольны. Конкретно в нашей роте не было проблем с командованием. Была, может быть, эта история, когда наш взвод разделили, часть ушла на одну позицию, нашу небольшую группу (5 человек) бросили на другую позицию, передали в управление командиру, которого мы не знали. Это, может быть, некий военный хаос, но его не избежать. Потому что есть военная необходимость больше людей отправить туда. Вы тут сидите просто так, поезжайте туда, и там будете пользу приносить. Хотя, по большому счету, может быть, нас и не должны были туда бросать.
Уже позже, в госпитале, когда я раздумывал над тем, что видел, с чем сталкивался, слышал, я думаю, что нам, конечно, нужно готовить офицеров. То есть офицеров, командиров не хватает. Не хватает взаимодействия между разными подразделениями. Или не хватало. Может быть, сейчас уже какие-то вопросы снялись, но когда все это начиналось, было очень много проблем во взаимодействии между разными частями. Я надеюсь, что сейчас это стало лучше. Даже ребята мои рассказывали, что сейчас вроде бы у них и со связью лучше стало, и координация с воздуха появилась, и с соседями они как-то лучше стали взаимодействовать. А так вообще были проблемы.
Вот у нас конкретная ситуация. Мы находимся в расположении части, вдруг слышим стрельбу. Город, в котором мы располагались, находится фактически на линии соприкосновения, то есть туда может прорваться противник. И мы слышим стрельбу, причем стрельба серьезная – взрывы, из пулеметов работают, из автоматов, из всего. Мы решаем, что прорыв. Все подскочили, побежали занимать круговую оборону. Там пулями срезает уже листву, в столб электрический прилетело, то есть где-то рядом совсем стреляют. И мы чуть было не начали стрелять в обратную сторону, пытаясь выяснить, что происходит, потому что вроде никто нас не предупреждал о прорыве. Оказалось, что к «вагнерам» пришло какое-то пополнение, и они решили поучить молодежь, решили пострелять по каким-то мишеням, но не предупредили нас. Но мы-то, «ахматовцы», рядом стоим, мы же не знаем, кто там стреляет, мы можем в ответ начать стрелять. И тогда начнется просто война.
По-хорошему, конечно, надо, чтобы было взаимодействие более тесное между соседями. А сколько бывало историй, когда кто-то заминирует дорогу или какие-то позиции и не предупредит соседей. Потом они идут, и свои на своих же минах подрываются. Так же не должно быть. Чтобы этих вещей не было, должна быть координация на уровне командования очень хорошая. Я надеюсь, что сейчас с этим стало лучше. Ну, хочется верить, что это улучшается.
И. Панкин:
- Теперь непосредственно к военкорству все-таки. Расскажите о своей командировке в Донбасс. Я так понял, что вы только в Донецкой области были.
Г. Кубатьян:
- Нет, не только, я и в Запорожье ездил.
И. Панкин:
- То есть по всей линии фронта помотались?
Г. Кубатьян:
- Ну, в целом я базировался в Донецке, а так – да, куда-то выезжал.
И. Панкин:
- Что самое интересное привезли из командировки? Я понимаю, что все интересно. Первые впечатления, которыми хочется поделиться?
Г. Кубатьян:
- Я для себя сделал несколько открытий. Я уже был в Донецке, ездил еще летом в качестве военкора, для Telegram-каналов что-то писал. И Донецк июльский и Донецк сейчас – это уже города отличающиеся. Сейчас, несмотря на то, что обстрелы продолжаются, по моему ощущению, город в значительной степени ожил. То есть обстрелов стало меньше, потихонечку отодвигают противника от города, хотя еще не полностью отодвинули, но его артиллерия уже не везде достреливает. То есть в центр, если и прилетает, то прилетает сравнительно редко, в основном это какие-то ракеты дальнобойные, но такого, чтобы обстреливали артиллерией, минометами, такого сейчас меньше. Потихонечку выдавливают из Марьинки, из Авдеевки. Может быть, они артиллерию свою оттаскивают на Бахмут, я не знаю, но по ощущениям, сейчас в городе стало безопаснее. Понятно, что все равно прилетает, все равно никогда не знаешь, в какой момент, когда прилетит, но так, как летом, приходилось короткими перебежками перемещаться от стены к стене… То есть смотришь, с какой стороны летит, и стараешься прятаться под стену дома. И сразу же смотришь, куда падать в случае чего. Если на асфальт упадешь, то обдерешься, поцарапаешься, значит, надо падать на какой-то газончик. Если упадешь слишком близко от стены, то тебя посечет осколками, которые из окон выпадает, просто порежет оконными стеклами. Значит, надо прятаться не слишком близко от стены дома. И вот идешь, и все время в голове это просчитываешь, прокручиваешь – откуда летит, под какой стеной надо ходить, как далеко от стены, где газончик, куда падать, где выемка и т.д.
В этот раз мне уже так не нужно было. Хотя, бывало, и в какие-то опасные места заезжаешь, но в целом, по крайней мере, в центре города такого уже нет. Больше машин стало, больше людей, какое-то движение. Людям хочется, чтобы мирная жизнь как можно быстрее вернулась. И, как иногда бывает, еще зима не закончилась, а человек уже в чем-то легком, летнем выходит, надеясь, что, таким образом, он привлечет солнце и тепло, так же, мне кажется, и люди – боевые действия еще не закончились, а им уже хочется жить так, как в мирной жизни они жили.
И. Панкин:
- Григорий, вы можете оценить нашего противника, причем не только как участник специальной военной операции? Вы же еще и военкор, скажем так, под двумя углами можете посмотреть на ситуацию. Что скажете?
И. Панкин:
- Он силен, он опасен и он коварен. В целом украинское общество, не то чтобы тотально всему обществу, но значительной его части русских не жалко. Из-за этого и методы ведения военных действий достаточно жестокий, подлые, они не стесняются бить по жилым кварталам тех городов, которые считают своими же, но при этом они их уничтожают, они прячутся за спинами этих людей. Они совершенно спокойно могут сделать простую комбинацию – выехать танком, развернуться, обстрелять с российской стороны, потом всё это снять и сказать: смотрите, это русские стреляют, видите, откуда прилетело. Проблема в том, что сломались этические нормы. Эти боевые действия, они стали неблагородными. В смысле морально-этическом там иногда нет вообще никаких границ. И это сначала удивляло людей. Помню, мы с «ахматовцами» ехали и обсуждали. Грузовик с бойцами случайно заехал на вражеские позиции. Легко в темноте, с выключенным светом, в незнакомой местности заехать не туда. Их всех постреляли, может быть, в плен захватили, в общем, они все погибли. И их тела наши противники развесили на деревьях. И мои ребята, люди, видевшие жизнь, воевавшие бойцы, они не мягкие какие-то офисные люди, они серьезные воины, но их вот эта жестокость не то, чтобы пугает, но они говорят: «Это не могли украинцы сделать, украинцы такие же, как мы. Это, наверное, какие-то наемники, может, африканцы какие-нибудь это сделали, люди совсем иной культуры. Не могут украинцы, которых мы знаем, которые нам родственники, так поступать с людьми». Но если вспомнить Великую Отечественную, как поступали бандеровцы с бойцами Красной Армии, это то же самое. То есть на самом деле эта жестокость была изначально, но мы просто отвыкли от нее, и нас она пугает, мы поверить не можем, что такое может быть.
Что касается их подготовки военной, их готовят натовские инструктора, они там участвуют, эти натовские инструктора, на той стороне достаточно много кадровых офицеров. Они серьезные, они хорошо воюют, хорошо подготовились. У них координация хорошая, у них разведка хорошо работает. И вообще народ такой упертый, упрямый, серьезный противник, не надо его недооценивать.
И. Панкин:
- Вы сказали про африканцев. Вы видели негров там?
Г. Кубатьян:
- Я конкретно не видел, а мои ребята видели.
И. Панкин:
- То есть какие-то африканцы все-таки есть? Про африканцев слышу первый раз, кстати. Может быть, это европейцы какие-то темнокожие?
Г. Кубатьян:
- Может быть.
И. Панкин:
- Африканцы, как правило, в этом конфликте, как я могу судить, они на стороне России. Я вот почему удивился.
Г. Кубатьян:
- Я не знаю точно, откуда они берутся, это может быть французский иностранный легион, это могут быть американские инструктора, это могут быть из ИГИЛ какие-то ребята. То есть там могут появляться разные персонажи. Я бы не сказал, что их там много, но какой-то процент приезжает туда.
И. Панкин:
- Нет в нашем обществе сейчас единства по поводу того, что в перспективе делать с Украиной. Я понимаю, что мы забегаем далеко вперед, делим шкуру неубитого медведя. Тем не менее, запрос на обсуждение этой темы в обществе присутствует. Мы сейчас рассуждаем о том, что Украину надо лишить в перспективе языка, от него надо полностью отказаться, потому что это язык геноцида. Мы рассуждаем о том, что нужно лишить их флага. Мы рассуждаем о том, что в принципе название Украина не должно существовать. За что вы воевали и сейчас работаете? Ваши личные цели в этом конфликте, они какие?
Г. Кубатьян:
- За эти минувшие годы, начиная с 90-х годов, у нас под боком вырос очень серьезный и очень опасный враг. Это бывший наш брат, это наш близкий родственник, иногда это просто русские люди, которые вообразили себя украинцами, но, так или иначе, это для нас серьезная угроза. Мы должны как минимум добиться того, чтобы там была демилитаризованная зона. Как там, что у нас получится, какая будет итоговая договоренность, я не могу судить, я не политик. Это по возможности, по тому, насколько мы сможем проявить силу воли, силу духа, настойчивость, какие у нас будут военные достижения, это мы всё увидим, но надо эту угрозу ликвидировать как угрозу. Я не призываю к геноциду людей. Нет, конечно, это, в общем-то, наши люди, но просто люди заболевшие, пораженные этим вирусом русофобии, русоненавистничества. Надо источники этого вируса уничтожить, и тогда нация оздоровится. Ну и, конечно, разоружить. Как мы это сделаем? Надо этого добиваться разными способами.
И. Панкин:
- Мы с вами упомянули ИГИЛ. Надо обязательно сказать, что эта организация запрещена в России. Вы переживаете по поводу грядущего и обсуждаемого сейчас контрнаступления украинской армии? Что вообще скажете по поводу этого?
Г. Кубатьян:
- Мы должны следить за данными разведки, за тем, что реально происходит, какие перемещения. Если где-то сконцентрировалась военная техника или куда-то завозится топливо, значит, надо это все рассеивать. То есть следить по факту, что происходит.
И. Панкин:
- Плохой глагол – «бояться», может быть, неправильный, но тем не менее. Есть ли у вас, тем более как у человека, который участвовал в боевых действиях, страх перед этим контрнаступлением?
Г. Кубатьян:
- Нет. А чего нам бояться? Владимир Владимирович ведь сказал, что еще даже не начинали. Если посмотреть на то, как вообще сейчас ведет себя наше общество, действительно, иногда ощущение, что мы еще даже не начинали, то есть мы воюем не в полную силу.
И. Панкин:
- Владимир Путин имел в виду, что мы не начинали на поле боя. Он не имел в виду внутреннее состояние общества.
Г. Кубатьян:
- Я думаю, что это можно отнести и вообще к состоянию общества. Если нам потребуется еще сильнее напрячься, у нас есть ресурсы, чтобы еще сильнее напрячься. Мы пока что не в полную силу напрягаемся.
И. Панкин:
- Вы - гражданин России и участник СВО, поэтому спрошу. А вас не рассердили эти слова о том, что мы еще не начинали? Там гибнут люди. Вас не раздражает это: а мы еще не начинали? А почему не начинали? Нет таких вопросов у вас как у рассерженного патриота?
Г. Кубатьян:
- Я не считаю себя рассерженным патриотом. Мне сложно судить, может быть, я в чем-то заблуждаюсь, но мне кажется, что наша власть старалась всегда показать, что мы готовы все-таки решить вопрос миром, так или иначе. Мы не хотим никого крушить, уничтожать, убивать. Мы можем, у нас есть для этого возможности, но мы хотели все-таки как-то договориться, увидеть, что люди хоть как-то понимают опасность того, что они делают, опасность этой эскалации. Мы не хотим этой эскалации. Поэтому, может быть, мы в самом начале не стали уничтожать казармы с противником, мы щадим их, так или иначе, щадим экономику, щадим мирных жителей, хотя можем заниматься просто тотальным уничтожением. Мы же этого не делаем. Мы хотим все-таки по возможности решить этот вопрос мягко.
И. Панкин:
- Вы с этим «мы хотим» согласны?
Г. Кубатьян:
- Иногда, когда я там находился и был конкретно бойцом, конечно, мне хотелось как бойцу, что давайте сейчас всё сокрушим, всё разрушим, всё сломаем, что мы тут сидим и прячемся в этом окопе, давайте уже вдарим чем-нибудь посерьезнее. Но я понимаю, что одно дело – просто хотеть «давайте вдарим», а другое дело – понимать политические последствия этого «вдарим». Не надо торопиться эту эскалацию устраивать. Может быть, надо дать шанс противнику где-то одуматься, где-то отступить, просчитать последствия своих действий. Но если противник к этому не готов, тогда что делать, придется нам сильнее действовать.
И. Панкин:
- Как надолго тогда специальная военная операция, просто по вашим ощущениям?
Г. Кубатьян:
- Затруднюсь сказать, как надолго, но я вижу, что мы строим укрепления вдоль всей этой линии соприкосновения, мы пока готовимся к какому-то конфликту, видимо, долгому. Ну, если так, значит, будет так.
И. Панкин:
- Может быть, нанести упреждающий удар самим, а не ждать контрнаступления?
Г. Кубатьян:
- Удар какого рода?
И. Панкин:
- А это вам как военному вопрос. Мощный. Самим пойти в наступление.
Г. Кубатьян:
- Для этого надо посмотреть, а хватит у нас для этого ресурсов, чтобы пойти в наступление. Все-таки, если посмотреть размер той Украины, с которой мы бодаемся, она треть Европы занимает. Это вообще очень большая территория. Хватит у нас людей, чтобы оккупировать всю эту территорию? Хватит у нас ресурсов? Не знаю. Мне сложно судить.
И. Панкин:
- Не расстроены ли вы, что как-то мы увязли?
Г. Кубатьян:
- Я вообще не думаю, что можно такие серьезные истории, как наша, решать по щелчку пальцев. Мне иногда пишут в комментариях, что мы, наверное, проигрываем. Почему проигрываем? Ну, потому что не выигрываем, а раз не выигрываем, значит, проигрываем. Слушайте, мы сейчас боремся. Во-первых, там страна с огромной территорией, населенная, с серьезным населением, с населением, которое такое же, как мы, в общем-то, старшие офицеры тоже прошли Советскую Армию, в Афганистане воевали, потом там НАТО помогает всем – оружием, ресурсами, деньгами, технологиями, разведкой, просто людьми. Это не что-то, что можно просто по щучьему велению взять и решить. Нам надо напрячься, нам надо собраться, нам надо, чтобы каждый в этом участвовал на своем посту. Тогда мы победим. А вот так: пусть Владимир Владимирович возьмет и все решит, - ну, как он один решит? Надо всем решать, всем вместе. Тогда победим.
И. Панкин:
- Спасибо большое. Григорий Кубатьян, участник специальной военной операции, известный путешественник и военный корреспондент «Комсомольской правды», и я, Иван Панкин, были здесь, остались довольны. До свидания.