Григорий Кубатьян: Даже если всё НАТО навалится, им всё равно не победить Россию
И. Панкин:
- В студии Радио «Комсомольская правда» Иван Панкин. Это «Диалоги» с Григорием Кубатьяном, военным корреспондентом «Комсомольской правды», участником спецоперации.
Г. Кубатьян:
- Привет!
И. Панкин:
- Мы в июне пересекались в Белгороде, когда ты меня сменил там. И получил всю славу, потому что тебя обстреляли в Новой Таволжанке на следующий день после моего отъезда.
Г. Кубатьян:
- Так себе слава.
И. Панкин:
- Ты был в Херсоне, Запорожье, в Донецке с Луганском побывал. Свежая новость. Макрон принял решение поставить ракеты дальнего радиуса действия Украине. И кассетные боеприпасы тоже поедут помогать ВСУ. Салливан, помощник президента США по нацбезопасности, заявил, .что кассетные боеприпасы – это необходимость, потому что им нечем уже даже обороняться. Это ощущается на фронте?
Г. Кубатьян:
- Нельзя сказать, что они прям так уж обороняются. Мы не сильно идем в атаку. Сейчас мы последнее время сдерживали их наступление, которое они широко разрекламировали. Мы фактически это все и сдерживали. Сейчас наступление немножечко затухло. Часть боевой натовской техники сожжена, достаточно серьезные потери в живой силе. Чтобы попытаться переломить ситуацию, довольно неприглядную в целом для блока НАТО, потому что они вложили хорошо и сил, и средств, и тренировали, и послали своих инструкторов, и оружие дали, но никакого толка от этого.
Поэтому они продолжают давать новое оружие, которое не давали до этого. И потихонечку нарушают правила, которые сами же устанавливали. Да, вроде бы запрещенное оружие, но давайте его дадим. Нельзя, но против русских можно. Размываются сами этические, моральные нормы, правила. Начинается война без правил. Принципиально военного смысла в этих кассетных снарядов нет, потому что они и так использовались Украиной все время. У них и «Точки У» были, и «Ураганы», и «лепестки», которые они раскидывали, это тоже кассетный боеприпас. Просто американцы, которые до этого закрывали глаза и говорили, что этого вроде бы не было, мы не знаем, у нас нет подтвержденных фактов, что это было, а сейчас говорят: да ладно, черт с ним, давайте еще своих дадим.
И. Панкин:
- Это ничего не изменит на поле боя?
Г. Кубатьян:
- В военном смысле не изменит. В психологическом изменит. Они расчеловечивают русских, Россию. Против России все средства хороши, давайте еще химическое оружие, ядерное применим. Чего мы будем русских считать людьми, что на них какие-то правила распространяются. Опасность в том, что они перестают относиться к нам по-человечески, как бы тем самым провоцируя и нас на ответные ходы. Мы же стараемся вести бой достаточно честно, не нарушаем правила, сдерживаем себя. Не бьем просто по мирным городам, чтобы уничтожать в целом гражданское население. Хотя могли бы взять да и начать уничтожать гражданское население, использовать запрещенные виды вооружений. Но мы этого не делаем, а они делают. И они хотят, чтобы мы тоже делали. Всякий раз, когда мы начинаем обострять ситуацию, они будут тыкать в нас пальцем и кричать: смотрите, это русские, мы знали, что они негодяи. А до этого они сделают десять негодяйских шагов, на которые мы ответим одним. И ославят нас.
И. Панкин:
- История с Пригожиным, ЧВК «Вагнера». Как ты смотришь на последние новости? Стало известно, что Владимир Путин 29 июня принимал их в Кремле – и Пригожина, и вагнеров.
Г. Кубатьян:
- Затрудняюсь судить о том, что не очень хорошо понимаю. Ситуация в целом не вполне прозрачная и не очень понятная. Что касается вагнеров, то репутация в армии у них в основном хорошая. Это отличные бойцы, показавшие себя на поле сражения очень достойно. Что касается конфликтов личных Пригожина с руководством Минобороны, не буду это комментировать. Это его личные дела. Я не думаю, что он хотел устроить мятеж. Я думаю, это было желание демонстративного похода, чтобы заявить о своих нуждах, о чем ему хотелось заявить. Ему казалось, что его не слышат. То, что он этим в чем-то подставил своих бойцов, наверное.
И. Панкин:
- Не только своих бойцов. Погибли и Вагнера, и погибли летчики.
Г. Кубатьян:
- Речь шла о большом конфликте. Но я надеялся, что до этого не дойдет. Хотя многие к большому конфликту готовились. А кто-то уже всерьез начал стрелять. Учитывая, какие могли быть последствия столкновения вагнеров с Минобороны, то можно сказать, что все обошлось малой кровью. Понятно, что для России, на территории которой не ведутся боевые действия, это пугающе – падающие вертолеты, горящие топливные резервуару. Но надо понимать, что люди, которые выходят с фронта привыкли к этой атмосфере стрельбы, пожаров. Слава богу, что они не принесли эту атмосферу с собой, не устроили эту бойню уже в России. Это была очень рискованная авантюра со стороны Пригожина. Наверное, у него были причины пойти на это.
И. Панкин:
- Вагнера во время этого похода выполняли приказ. А военнослужащие Минобороны выполняли свой долг. И в этом большая разница.
Г. Кубатьян:
- Если не считать ситуаций с вертолетами, вагнера – частная охранная компания. По сути, ЧОП. Почему бы им не уйти с фронта и не проехаться по России? Какие к ним претензии? Им сказали – поехать на Москву. Они поехали. Они очень дисциплинированные. Дисциплина вагнеров легендарная. В армии много где не хватает дисциплины. Вагнера всегда как раз славились дисциплиной. Там за нарушение дисциплины довольно сурово наказывали. Часть решила не ехать на Москву. Отказались. Именно в этом походе их офицерам дали выбор – ехать или не ехать.
И. Панкин:
- Белгород. Прошло полтора месяца, как мы с тобой там пересеклись. Как ты оцениваешь положение дел там сейчас? В Шебекино возвращаются жители. Хотя прилеты продолжаются. Отстраивают город, который все еще обстреливают.
Г. Кубатьян:
- Это большая проблема. Периодами там наступает затишье. Начинаются попытки возвращать город к жизни. Но потом снова начинают обстреливать. И это бесполезный труд – его восстанавливать. До тех пор, пока мы не создадим там санитарную зону, то есть не введем войска на территорию Украину, сопредельную Белгородской области, и не отгоним оттуда артиллерию противника. Они так и будут обстреливать. Это не прекратится. У нас нет других, кроме военных, рычагов воздействия. Это целый город, там много людей. Они сейчас бездомные, им некуда возвращаться, они живут по общагам или у знакомых. Или надо строить новый город в глубоком тылу для этих людей, или что? Шебекино надо восстанавливать, но это то же самое, что с Донецком. Пока Донецк обстреливают, дончане смотрят на Мариуполь, который отстраивают, и говорят: а как же так? Почему нас не восстанавливают? Да потому что невозможно восстанавливать город, пока его обстреливают. Будут обстреливать все ремонтные машины, асфальтоукладчики, строителей. Что регулярно и происходит.
И. Панкин:
- Туда направляли «Ахмат», твой родной батальон. Но так и не решились отгонять артиллерию. Это связано с тем, что мы сейчас заняты тем, что отбиваем контрнаступление ВСУ?
Г. Кубатьян:
- Я могу только предполагать. Наверное, в наших штабах лучше понимают ситуацию, чем ее понимаю я. Пока мы сдерживаем украинское наступление, мы сознательно не хотим идти в атаку, потому что для атаки нужно много сил, средств, людей. Это не так просто. Может быть, план, чтобы сначала обескровить противника, потом подкопить силы и идти. Либо еще какая-то причина. Для меня загадка, почему вообще отошли из Харьковской области.
И. Панкин:
- Это еще прошлогодние осенние события.
Г. Кубатьян:
- Нынешняя обстановка в Белгородской области – это результат нашего отхода тогда.
И. Панкин:
- Мне один росгвардеец рассказывал, он участвовал в отходе. Поступил приказ: срочно отходить. Я спросил: на что это было похоже? Представь себе, цунами надвигается. Вот такая орда шла на них украинская, ВСУ. Поэтому они постарались отступить. Там шли очень серьезные арьергардные бои.
Г. Кубатьян:
- Будем считать, что была военная необходимость, а не политическое соглашение. Результат этого – мы подпустили противника к нашим границам. Это нехорошо.
И. Панкин:
- Противник сейчас действительно обескровлен? Или у него еще полно резервов и сил для того, чтобы не просто сопротивляться, а даже наступать?
Г. Кубатьян:
- Особенность ведения этой войны, которую противник против нас ведет, в том, что ему не жалко своих ресурсов – ни людских, ни финансовых, ни военных. Потому что финансовые и военные ресурсы ему предоставляет Запад, а людей ему не жалко своих. И это удивительный парадокс. Нынешняя украинская власть, которая, на мой взгляд, антиукраинская, хотя изображают они из себя патриотов, но они, конечно, антиукраинские, они пришли к власти и гонят украинцев просто на убой. И будут гнать до тех пор, пока украинцы не закончатся. И сделать Украина с этим ничего не сможет. Там нет никакого ресурса им самоорганизоваться и как-то сказать: нет, давайте замиряться. Потому что нынешняя конфигурация Украины заточена на одно – на войну с Россией. Никаких других целей у создания этой нынешней Украины нет. И они будут воевать, пока не они не закончатся.
И. Панкин:
- Может ли дойти до того, что враг подступит прямо к Белгороду?
Г. Кубатьян:
- Если дадим слабину, то чего ему не подступить? Подступит. Но я надеюсь, что до этого не дойдет, что мы этого не допустим. Но это уже зависит от того, как будем держаться.
И. Панкин:
- У нас довольно серьезные укрепления там. Я про рвы и блиндажи. Вторая линия обороны достаточно надежная.
Г. Кубатьян:
- Сейчас вообще вся линия соприкосновения с противником неплохо укреплена. Поэтому его атаки пока что безуспешны. И это хорошо. Как он ни пытался где-то прорваться, в лоб прорваться не получилось, поэтому он перешел к тактике использования маленьких групп, полудиверсионной. В военном смысле Украине, даже если все НАТО навалится, все равно одолеть Россию будет очень тяжело. Даже если на Украине просто завезут натовский контингент. И нам будет чем ответить.
Задача НАТО, наверное, не в том, чтобы нас победить на поле боя, а создать такую ситуацию нашей общей неудовлетворенности. Чтобы наши люди устали от войны, были недовольны правительством, армией, командованием, нашей политикой, экономикой – чем угодно. В целом были недовольны. Основной упор будет делаться на создание ощущения некой беспомощности. Какие-то точечные диверсии, убийства политические, террористические атаки, обстрелы мирных городов. Если таких пакостей будет достаточно много и они будут регулярно, то люди будут недовольны. Люди будут говорить: да что же власть ничего с этим не сделает?
Но устраивать какие-то подлянки, что-то взрывать, поезда пускать под откос – это легче, чем вести бои. Это скрытые удары нам в спину. Они будут такую тактику использовать. Нам нужно проявлять бдительность на всех уровнях. Быть готовым к этому, понимать, что так будет, что они будут нам портить жизнь. На фронте они не смогут добиться серьезных успехов, но они попытаются раскачивать ситуацию изнутри.
И. Панкин:
- Далее ты отправился в Херсонскую область, после обстрела Каховской ГЭС. Твои впечатления?
Г. Кубатьян:
- То, что Украина обстреливала эту плотину Каховской ГЭС, это очевидно. Это хорошо известно. И это было достаточно долго. Мы и вынуждены были вывести войска из Херсона под угрозой того, что эта плотина будет разрушена под обстрелами украинцев. Они уже к тому времени разрушили Антоновский мост, понтонную переправу, которая была наведена для переброски наших войск. По сути, наши войска в Херсоне оказались бы оторваны, невозможно было бы подвезти припасы. Плюс еще это все затопило бы. Угроза была. И они ее реализовали.
Каким образом – там разные были разговоры. То ли это подрыв, то ли это обстрел, то ли просто уже достаточно изувеченную плотину под обстрелами, просто подняли уровень воды, вода просто ее прорвала, они сознательно это сделали. И все там затопило. И ряд населенных пунктов, не только крупные города, как Новая Каховка или Голая Пристань, Алешки, но и маленькие поселки просто затопило, а какие-то чуть ли не смыло. И люди, которые жили на берегу, были в шоке от всего произошедшего.
Но особенность в том, что все последнее время они слушали именно украинское телевидение, которое вещало из Херсона. Был период, когда мы контролировали Херсон, там работало российское телевидение, мы могли донести свою позицию и свои взгляды, информацию до тех людей на освобожденных территориях Херсонской области. А с нашим уходом из Херсона они имели возможность слушать только украинскую пропаганду, которая говорила: это же русские взорвали плотину. Зачем? Чтобы всех затопить, русские такие. Поэтому часть населения, мало того, что их затопило, они лишились домов, кто-то погиб. Люди еще были под обстрелами, прятались в подвалах. Их затопило в этих подвалах, потому что им было не выбраться, когда вода очень быстро начала прибывать. Кто-то спасался на крышах. С крыш их снимали на лодках спасатели или просто добровольцы из числа местных жителей или волонтеров.
Люди боялись спускаться с крыш, они отказывались, говорили: нет, мы слышали по украинскому телевидению, что россияне будут сейчас всех вывозить и в Сибирь сразу или на север, в лагеря. Такие небылицы там ходили. Люди, сидя несколько дней на крыше затопленного дома, боялись садиться в лодку к русским, опасаясь, что будет еще хуже. Их еще обстреливали, когда их вывозили на эвакуационных автобусах. А потом еще украинцы обстреливали пункты временного размещения эвакуированных. Происходила ужасная ситуация.
И. Панкин:
- Ты мне говорил, что там была часть людей, кто по-русски не говорили. До меня дозванивались после разговора с тобой люди и говорили, что это не так, не существует таких украинцев, которые не умеют говорить по-русски.
Г. Кубатьян:
- Я не говорил, что они не умеют говорить по-русски. Они говорят на суржике или просто на такой смеси русско-украинской или ближе к украинскому языку. Они не переходят на русский, даже когда к ним обращаешься по-русски. Но при этом не обязательно настроены агрессивно. Просто это в деревнях их язык. В этом нет ничего такого.
И. Панкин:
- Как сейчас в Херсонской области (я имею в виду, на тех территориях, которые являются нашими) обстановка после наводнения? Насколько я могу судить, вода вся ушла.
Г. Кубатьян:
- Она ушла, но сейчас разбираются с последствиями наводнения. Последствия будут долгосрочные. Потому что много всяких проблем. Например, сельское хозяйство, где-то животноводство, погибли животные, свинофермы затопило. Значит, надо найти трупы всех этих свиней, утилизировать, пока там вода не заразила всё. А они долго пролежали в воде. То есть вода была заражена этими мертвыми телами животных. И люди, которые, сидя там, пока они были отрезаны от мира этой водой, пили эту воду, если у них не было другой питьевой воды, они, конечно, начинали болеть.
Очень много в Херсонской области фруктов, овощей выращивается. Теплицы многие погибли, посадки. В этом сезоне много чего погибло, но и в следующем сезона проблема теперь будет с орошением. Потому что из Каховского водохранилища там была система каналов оросительных. И даже уже сейчас есть проблема с орошением. То есть ряд культур уже нельзя будет там выращивать, придется менять на другие. Скажем, кукуруза, соя, еще какие-то влаголюбивые культуры, их уже нельзя будет выращивать. А это значит, что можно сажать засушливые культуры. Но это значит, что поменяется и в целом сам климат целого региона. У нас же происходит круговорот воды в природе. Чтобы вода испарялась, надо, чтобы она была в тех же самых оросительных каналах. Но если нет оросительных каналов, и вода не испаряется, значит, не будет дождевых туч, значит, не будет дождей и т.д. То есть будет потихонечку наступать засуха, и регион может стать пустынным регионом. Дай бог, чтобы этого не случилось. Может быть, все-таки удастся восстановить эту платину, водохранилище, систему каналов. Но в целом опасность очень большая, опасность глобальная и долгосрочная, что может просто климат поменяться.
И. Панкин:
- Далее ты поехал в Запорожье.
Г. Кубатьян:
- Да. Там та же самая история. Мне было интересно, как там обстоят дела с сельским хозяйством. Мне эти вещи там и рассказывали. Что касается пшеницы, то, наоборот, хорошо, пшеница будет там расти, а какие-то другие культуры исчезнут.
И. Панкин:
- В Запорожье, наверное, самое важное и интересное – то, что это главная цель для украинского контрнаступление. Они ведь и контрнаступление хотели изначально развить именно на Запорожском направлении.
Г. Кубатьян:
- Да, им очень важно перерезать вот этот сухопутный коридор в Крым. Поэтому они бьют там, надеясь выйти на Мелитополь. Собственно, они и планировали, очень хотели. Но у них не получилось, их контрнаступление сейчас фактически увязло, они никуда не прошли.
И. Панкин:
- Можно ли говорить о том, что там тонко? Бьют же туда, где тонко, обычно.
Г. Кубатьян:
- Ну, это они так думали, что там тонко. Там оказались наши парни, которые остановили их. Да, ценой неимоверных усилий, ценой иногда своей жизни, самоотверженного военного труда. Но в том числе и хорошим планированием военным. Потому что вот эти линии обороны они пройти не смогли, они на первой увязли и так там и возятся. Так что претензий к нашему командованию у меня лично нет. Там бойцам, которые находятся непосредственно на местах, тяжело, на них эта большая машина наваливается натовская. Там не только украинцы воюют, там натовские инструктора, натовские наемники, натовская техника, артиллерия, их системы связи, координации и т.д. То есть это, вообще говоря, не так просто.
И. Панкин:
- А ты это все видел, когда сам участвовал в спецоперации? Я напомню для наших зрителей и слушателей, что ты даже был ранен в определенный момент. Григорий воевал в составе батальона «Ахмат»
Г. Кубатьян:
- Ну, тогда я воевал, там война была позиционная, то есть вплотную я не видел противника, я только был под обстрелами противника. Но против нас стояли поляки, это известно. Потому что на следующий день после того, как меня ранили, там все-таки удалось прорваться на эти позиции, занять их, и там были поляки.
И. Панкин:
- То есть поляки прорвались и заняли?
Г. Кубатьян:
- Нет, мы прорвались.
И. Панкин:
- Ну да, фактически НАТО с нами и воюет. Мы плавно подобрались к Донецку и Луганску. Из Донецка у тебя очень много интересных репортажей вышло. Из Донецка у тебя как минимум одна интересная история – про газовиков-спецназовцев.
Г. Кубатьян:
- Это вообще поразительная история. Дело в том, что Донецк – большой город, до начала боевых действий – миллионник. И там очень разветвленная сеть газопроводов. Люди на газу готовят, зимой обогреваются газом, котельные все на газу. И по этим газопроводам бьет вражеская артиллерия. Постоянно в те районы города, где происходит авария, газовщикам нужно выезжать, чтобы это ремонтировать. И это не просто ты выезжаешь под обстрелы, чтобы ликвидировать последствия, а это опасные аварии, там газ вытекает, надо его перекрыть, починить эти трубы, как-то их залатать. То есть ты еще работаешь с газом, а он ядовитый, то есть надо еще в противогазе работать иногда, он может гореть, он может взрываться, если в замкнутом помещении. И это реально очень опасная работа, которую, вообще говоря, можно приравнять к военной. Местами она, может быть, еще опаснее. Просто потому, что среда, в которой ты работаешь, это агрессивная, опасная среда. И тебе надо много чего уметь, и тебе надо быстро очень работать.
И вот они выезжают в обстреливаемые районы города. Потому что авария обычно там, где обстрелы. И у них на все их бригады два бронежилеты всего, и то им недавно дали волонтеры. У них зарплаты маленькие совсем, максимум 30 тысяч со всеми надбавками они получают в месяц. Они же еще относятся к экстренным службам, то есть они едут с проблесковыми маячками, с мигалкой. А что это значит – ехать в эти обстреливаемые районы? Там могут быть дороги минами забросаны, и там не только «лепестки», там еще мины, которые на парашютиках спускаются, которые реагируют просто на движение. Даже не на соприкосновение с транспортным средством, а на движение. А там ямы, там может торчать какая-то арматура из дорог. И надо ехать на скорости, потому что ты едешь на опасную аварию. И вот они носятся под обстрелами. Это вообще удивительная, страшно опасная работа. И поразительно мужество людей, которые этим занимаются.
И. Панкин:
- Будем надеяться, что им премии какие-то выпишут как минимум или к госнаградам представят. Я думаю, что они это заслужили.
Г. Кубатьян:
- Я разговаривал с ними на эту тему. Они говорят: ну да, диплом и благодарность… А по большому счету, им можно смело вручать медали «За отвагу», ордена Мужества. Но они не военные, у них оружия нет, поэтому они боевые награды не получат.
И. Панкин:
- Подожди. Была же инициатива законодательная, чтобы приравнять таких рабочих, которые в зоне специальной военной операции или под обстрелами находятся, к участникам специальной военной операции. Такая инициатива точно была. Видимо, она пока не дошла до финального завершения.
Г. Кубатьян:
- Дай бог, если это случится. И как минимум – чтобы их обеспечили средствами индивидуальной защиты. Чтобы у каждого был бронежилет, а не два на всех.
И. Панкин:
- И еще ты замечательную историю описал про местного Кулибина (которого, кстати, зовут Иван), который изобрел плечевую пушку такую забавную.
Г. Кубатьян:
- Он много чего изобрел. Позывной – Механик. Он сейчас воюет в Бахмуте. Он придумал, как использовать старую советскую зенитную установку. Она уже устаревшая и по современным каким-то самолетам ее нельзя использовать. Он придумал ее таскать с собой в разведку. Он служит в разведгруппе. И они в разведку таскают с собой зенитную установку и используют ее как штурмовой пулемет. То есть они стреляют из пушки с рук, что само по себе почти невозможно. Ну, там страшная отдача…
И. Панкин:
- А ты видел, как он стреляет?
Г. Кубатьян:
- Я видел видео.
И. Панкин:
- И как он ее удерживает?
Г. Кубатьян:
- Там есть секрет. Этой пушкой сразу два человека управляют. Всех секретов не будем называть. Но даже если их озвучить, совершенно не факт, что у людей получится это воспроизвести. Потому что они показывали, кстати, и «вагнерам», и другим штурмовикам: смотрите, что мы придумали, на штурм тащить с собой пушку. А что это значит? Когда ты в разведку или на штурм идешь, что у тебя? Ну, автомат, может быть, СВД, какие-то гранаты. А тут у тебя пушка, которой ты можешь просто разносить в хлам стены бетонные, в упор можешь бить из нее. С одной стороны, интересно, с другой стороны, всех пугало – как это вообще? Ну, страшновато ею пользоваться. А он научился и пользуется.
А потом они сделали такую трубу для стрельбы одиночными «Градами». В принципе в советское время уже была такая установка, «Град-П» она называлась («Град-Партизан»), ее разработали для вьетнамцев, для ведения партизанской войны во Вьетнаме против американцев. Но та была облегченная, и ракеты «градовские» специально производились облегченные, назывались «Малыш». Чтобы маленькому вьетнамцу можно было донести эту «градину» через джунгли и запустить по американцам. И такие были, кстати, «Град-П», у ДНРовцев, они пытались использовать, но заряжали их обычными «градинами». Но они большие, мощные, и установка просто разлеталась, на два выстрела ее хватало, было неэффективно. Вот этот Иван с позывным Механик, он соорудил свою собственную установку, причем просто из какого-то хлама, который нашел на заброшенном предприятии. Он соорудил установку для стрельбы одиночными «градинами», уже такими, большими.
Это позволяет взять с собой в разведку, то есть выйти на передний край с такой вот «градиной» и стрелять практически в упор. У нее мощность, если стрелять в упор, как танк стреляет. Но они могут подтащить ее вплотную к противнику.
И. Панкин:
- И остаться более-менее незамеченными при этом.
Г. Кубатьян:
- Конечно. Обычный «Град», он стреляет издалека, с 12-15 километров, а лучше даже с 20. Потому что он очень уязвим. Это обычный грузовик с направляющими. То есть, если что-то по нему прилетит…
И. Панкин:
- …ему хана.
Г. Кубатьян:
- Да, он не защищен абсолютно. Поэтому он издалека стреляет. А тут можно очень близко подойти с этой штуковиной и поражать цели, которые в противном случае никак не поразить.
И. Панкин:
- Гриша, еще ты описал очень интересную не историю даже, а феномен, наверное. Это возвращение наших русских воинов на фронт после серьезных ранений. То есть даже с протезами люди снова возвращаются на передовую. Их много таких? И про мотивацию расскажи.
Г. Кубатьян:
- Их достаточно много. В первую очередь это жители Донецкой и Луганской Республик. В том числе еще и потому, что они воюют с 2014 года, и среди них, конечно, процент людей пострадавших, раненых, лишившихся конечностей выше гораздо. Но и мотивация у них выше. Да, ты получил ранение. А что дома делать? У тебя все соседи, все друзья воюют, иногда братья, отцы, дети. Они считают, что нет никакого смысла отсиживаться дома. Поэтому, получив протез или каким-то образом приведя себя в порядок, насколько это возможно, они возвращаются к боевым действиям, стараются служить на протезе, иногда кто-то ходит в атаку, с протезами пользуются автомобилями, стреляют, в охране служат, в крайнем случае, старшиной где-то на складе, но чтобы быть причастным, служить.
Если вообще нет возможности ни по возрасту, ни по состоянию здоровья, в армии просто говорят: нет, мы не можем тебя у нас оставить, - тогда они идут волонтерами. И точно так же возят раненым или на передовую какие-то необходимые вещи, продукты, одежду, медикаменты, то, что требуется, то есть продолжают приносить пользу. Вот это удивительно. То есть люди живут на силе духа. Может быть, у них проблемы со зрением, бывает, глаза нет, слуха нет, человек ходит еле-еле, но при этом он продолжает служение. Я не знаю, как это иначе назвать. То есть это какое-то такое подвижничество практически. Как в Библии мы читаем про подвижников святых, мне кажется, это что-то похожее, такого же плана вещи, подвиг в ежедневном режиме люди совершают.
И. Панкин:
- Если твою командировку перевести на частный, индивидуальный уровень, какую историю ты можешь выделить, кто тебе первым приходит на ум из людей или событий, свидетелем которых ты стал?
Г. Кубатьян:
- Мне сложно выделить что-то одно. На самом деле, когда я в это погружаюсь, в то, что там происходит, общаюсь с людьми, знакомлюсь, я, с одной стороны, конечно, наполняюсь драматизмом того, что происходит. Я знаю очень много вещей, которые лучше бы не знал. Если человек мне рассказывает про свою беду, какую-то жизненную драму, про гибель близких, я начинаю это тоже нести в себе, это становится частью и моей жизни тоже. И это все приходится в себе тащить и сопереживать этим людям. Но, с другой стороны, я одновременно с этим вижу людей, которыми можно восхищаться, их силой, их мужеством, характером. И таких историй много. Много женщин, которые на передовой находятся.
И. Панкин:
- Про фельдшера расскажи.
Г. Кубатьян:
- Да, девочка Ира вспоминается. С 18 лет она пошла в армию. Ее родители не отпускали, говорили: «Нет, мы против». А она сказала: «Нет, я буду служить». И она пришла в армию, она ничего не умела и ничего не знала. Она вообще жила в селе Красный Партизан, если я не ошибаюсь. Там практически проходила линия соприкосновения, там постреливали. И все это время школа еле работала, то работала, то не работала. И они детьми иногда сами школу ремонтировали – она, брат, другие одноклассники. Им было по 12-14 лет. Сами ремонтировали школу после прилетов, крыли крышу, вставляли фанеру вместо окон. А потом, с началом СВО, эту школу разбомбили украинцы, и там теперь нет школы. Когда все обучение было вот таким – то школа работает, то закрыта, то ты удаленно учишься, конечно, не хватало ей знаний и навыков. Она пришла в армию, она ничего не умела. Ей сказали: «Ну, иди, тогда будешь в медроте помогать». В медроте она тоже не знала, что делать. Ей сказали: «Ну, стой рядом, смотри». И она смотрела, училась, помогала бинтовать, колоть. Сейчас два года она служит в армии, и сейчас она фельдшер, и достаточно опытный уже.
И. Панкин:
- 20 лет ей сейчас?
Г. Кубатьян:
- Да, 20 лет. И она спасает жизни бойцов.
И. Панкин:
- И еще ты притащил замечательную историю. Я правильно понимаю, речь идет об этой фотографии? Это одна из самых знаменитых фотографий Великой Отечественной войны, где комбат зовет своих бойцов в атаку, с пистолетом в поднятой вверх руке. И ты нашел его родственников.
Г. Кубатьян:
- Да. Еще в конце 60-х годов был найден человек, запечатленный на фотографии. Потому что сам фотограф, Макс Альперт, он сфотографировал, но забыл спросить, кто это.
И. Панкин:
- Ходили вообще разговоры, что этот человек погиб.
Г. Кубатьян:
- Да, он услышал, что комбата убили, он решил, что сфотографировал комбата, но так и не выяснил толком, как его зовут, просто подписал свою фотографию «Комбат». Он на самом деле сомневался, что этот снимок получится. Потому что тогда в бою (а он снимал прямо во время боя) прилетел осколок, разбил ему фотоаппарат и засветил ему практически всю пленку. Он думал, что все погибло. Поэтому, собственно, он даже не интересовался особо судьбой этого человека, которого снял. Он вернулся в Москву, думая, что пленка погибла. Но ему удалось ее проявить, и этот снимок получился. Он был опубликован уже ближе к концу войны, хотя снят он был 12 июля 1942 года.
Это Луганская область, недалеко от села Хорошее. Если от Луганска ехать в сторону Лисичанска, на дороге стоит сейчас памятник этому самому комбату. Он называется Памятник политическим работникам. Это единственный памятник советским политическим работникам, политрукам. И он пережил все эти события с 2014 года, хотя шли бои вокруг этого памятника, по трассе прилетали украинские снаряды, трасса была разбита, но памятник остался стоять.
Он был не комбат, а младший политрук на самом деле, Алексей Еременко, который взял на себя командование ротой, после того как тяжело ранили командира роты Петренко. И он взял на себя командование ротой, но прокомандовал очень недолго, потому что в этом же бою его убили. Но он действительно поднял в атаку солдат, и на тот момент немцев удалось остановить. Я был на этом поле. На это поле приезжали и в советское время, да и сейчас приезжают люди, чтобы отдать дань памяти. И в том числе приезжал сын комбата, его зовут Иван. С ним связь уже 2 года, как прервалась. Дело в том, что он уже пожилой человек, ему за 90, и он живет в городе Запорожье. То есть он оказался по ту линию нынешнего фронта. И если в советское время его принимали с почестями, он мог приезжать… Он очень почитал своего отца, очень его любил, чтил его подвиг. Он сам, кстати, военный, полковник Советской армии. С приходом на Украине к власти фактически нацистов, когда все советские подвиги стали уже не подвигами, а преступлением…
И. Панкин:
- Ну, как минимум аннулировались.
Г. Кубатьян:
- Да, рассматривались уже отрицательно. Начались вот эти гонения даже на саму историю. То есть власти Запорожья… А в Запорожье тоже стоит памятник этому комбату. Начали появляться публикации, что, дескать, был ли подвиг, был ли вообще этот Еременко, может быть, этот фотограф вообще ничего и не снимал, это он, наверное, снял где-то на полигоне, учения, это все постановка, никакого Еременко там вовсе не было и т.д. То есть шли вот такие как бы разоблачающие материалы. Как много таких материалов и у нас публиковалось, когда шельмовалось и изничтожалось всё, все наши подвиги, наши достижения, наши герои.
И. Панкин:
- В 90-е годы, ты имеешь в виду?
Г. Кубатьян:
- Да. А там оно продолжалось, продолжается и достигло уже какой-то критической отметки.
И. Панкин:
- Апогея, прямо скажем.
Г. Кубатьян:
- Да. Есть и внук комбата, его зовут Андрей, и правнук его, которого зовут Алексей. Они живут там. Они приезжали на то самое поле, где погиб их предок. Но больше не приезжают. И даже сыну (если он жив еще, потому что уже два года нет с ним связи) не дают созваниваться. Там есть школа с музеем, посвященным подвигу Алексея Еременко. И ему не дают даже созваниваться с этими школьниками. А раньше была переписка, школьники ему писали письма, сыну комбата, тот отвечал. Сослуживцы сохранились еще. Многим сейчас уже 100 лет исполнилось бы, наверное, они уже ушли, но была переписка с сослуживцами этого комбата. То есть этот подвиг подробно описан, задокументирован, эти письма сохранились, их можно увидеть.
Кстати, еще интересный момент. Этому Алексею Еременко было 36 лет на момент совершения подвига, и он был председателем колхоза. То есть это не просто какой-то случайный молодой человек. И он перед войной ездил на ВДНХ представлять свой колхоз, и даже был награжден.
И. Панкин:
- Такие были люди. Спасибо. Иван Панкин, Григорий Кубатьян, военкор «Комсомольской правды», участник специальной военной операции. Благодарим за участие. Как я люблю повторять, были здесь, остались довольны. До свидания.
Подписывайтесь на новые выпуски нашего подкаста и слушайте, когда удобно!