«Главкнигой» года стала книга об СВО
Г. Кубатьян:
- В эфире Григорий Кубатьян. А у нас студии замечательный гость – писатель Евгений Журавли из Калининграда. И он у нас сегодня не просто так, а по поводу. Дело в том, что Евгений буквально только что взял федеральную литературную премию «Главкнига». Его книга «Линия соприкосновения» была признана «Главкнигой года» - одной из лучших и самых важных книг, выпущенных в России за минувший год. Поговорим об этой книге, поговорим о Евгении. Евгений, для начала немножко расскажи себе, кто ты такой, откуда ты взялся?
Е. Журавли:
- Здравствуйте, дорогие друзья. Я парень простой, с сельской пропиской. Я родился в городе Ярцево, семья с Кавказа, всю жизнь прожил в Калининграде, никогда не думал, что стану писателем в юности, но лет 10-12 назад у меня такой мотив, побуждение появилось работать как-то все-таки с текстом, со смыслами, с идеями. Наверное, можно сказать, что и до сегодняшнего дня я уже был писателем, у меня есть выпущенная книга и какие-то публикации в литературных журналах. В общем, в маленьком узком мирке литературного процесса несколько лет, как меня знали уже. Это неожиданное такое приобретение. Премия «Главкнига» это серьезная вещь. Тут софиты теперь направлены, теперь спрашивают: кто ты, Евгений, о чем пишешь? Это очень интересно, замечательно. Не знаю, что сказать, будем продолжать.
Г. Кубатьян:
- Твоя литература, твоя предыстория, о чем ты писал до этого? Книга «Линия соприкосновения» - из названия, понятно, что это книга о войне. А о чем ты писал до этого?
Е. Журавли:
- Меня интересуют простые жизненные вопросы. Противоречивость этой жизни, сложность, как жить, зачем, почему все, простые философские вопросы. Когда-то я учился на философии, у меня два образования, в достаточно зрелом возрасте пошел в философию, но, видимо, не нашел там всех ответов и понял, что в России все-таки роль философии, наверное, занимает литература. Она исчерпывает именно эти этические, нравственные, моральные и антологические вопросы. Я всегда хотел работать в области идей, хотя в жизни, в миру я вообще очень простым предпринимательством занимаюсь, грузоперевозки у меня, несколько грузовичков, развозим товары. Я и сам, у меня руки, которые могут рулить или крутить гайки. В общем, не оторван я от жизни. Я последние лет десять писал, до этого я и играл. Писал я, наверное, всегда. Лет двадцать назад я предпринимал всякие путешествия, болтался по всяким окраинам нашей планеты. Меня интересует больше всего околорусский мир. Все страны вокруг России я проехал, старался попроще находить, не витринные какие-то достопримечательности, а простых людей.
И начал писать с этого. Потому что заметки публиковались мои где-то, Travel.ru, «Русский репортер» – самое серьезное такое достижение, что брал мои тексты. Потом в ЖЖ у меня блог был. Я писал о путешествиях, размышлял о жизни, о том, о сем, пописывал, чирикал иногда стихи. В общем, эта потребность была всегда, а потом я понял, что как-то надо уже это фундировать в какие-то осмысленные тексты, которые будут стоять на полках, лежать вечно.
Г. Кубатьян:
- Перейти к большой литературе от маленьких заметок.
Е. Журавли:
- К большим вопросам.
Г. Кубатьян:
- Ты оговорился, что не просто писал, но и играл. Что это значит?
Е. Журавли:
- О чем должен мечтать человек в 25 лет? О рок-группе, конечно же. Не о миллионах, не о доме, не о квартире и ипотеке. Рок-группа. Если у тебя не было рок-группы в юности, ты просто не жил.
Г. Кубатьян:
- Ты еще и музыкант?
Е. Журавли:
- Да, я очень люблю. Я играю на гитаре, немножко на клавишных могу, везде и там, и сям это самоучка, гитары дома стоят, все хорошо, и до сих пор извлекаю из них звуки, это для души. Юность требует манифеста, юность требует прогреметь и утвердить свое «я», выйти, чтобы сцена была, все такое. Заметим, это достаточно легкий способ творчества и самореализации. Легкий относительно. Если ты уже упорство потратил на то, чтобы научиться играть, то творчество тебя найдет, какие-то песни ты изготовишь. Очень много талантливых, но так, чтобы успех какой-то был… Самое большое, это мы чуть-чуть погастролировали по Петербургу, калининградская группа «Апрель 14» называлась. Это ни о чем не говорит, просто хорошее созвучие. Я ничуть не сожалею, я даже горжусь, и мне нравится, и музыка нравится, люблю музыку, и там стыдиться нечего, хорошие материалы были. Но как отрезало. По-моему, 31 год мне исполнился. Просто как отрезало, я понял: я не хочу стоять на сцене. Я не хочу, чтобы на меня вообще кто-то внимание обращал. Мне это вообще не надо. Может, самоутвердился, не знаю.
Г. Кубатьян:
- Это дата какая-то – апрель, 14?
Е. Журавли:
- Нет, я потом посмотрел, на самом деле это крушение «Титаника», но клянусь, мы не хотели, не собирались. И последний концерт у нас был 14 апреля, я подумал: надо завершать. 14 апреля 2014-го мы жахнули концерт у себя в Калининграде, хороший концерт, весело все было. Спонсоры даже нашлись, вообще классно. И на этом я завершил. Ребята разошлись, каверы играют, все такое. Музыка преимущественно моя была, моего сочинение, и тексты.
Г. Кубатьян:
- Тексты были твои?
Е. Журавли:
- Да. Видимо, я всегда тяготел к текстам, к какому-то выражению картины мира, может быть, еще чего-то. Да, наверное, это оттуда все идет. Мне кажется, даже это разные формы, разные как будто языки, которыми мы выговариваем свои истины. Рок, поэзия или текст, или, может быть, изобразительное искусство. Это все, наверное, то, что свербит нас изнутри, просится наружу. Просто разные формы.
Г. Кубатьян:
- Сейчас такая форма - крупная книга, серьезная. Как бы ты сам ее описал, представил для наших слушателей?
Е. Журавли:
- Действительно, я горжусь этой вещью и доволен, удовлетворен. Да, это книга. Книга называется «Линия соприкосновения». Соприкосновение чего с чем? Многие мне говорят, что достаточно попсовое название – «Линия соприкосновения». Понятно, книга о Донбассе. Я предысторию расскажу. Я всегда был активен идейно, и в 2014 году, например, был на Майдане в Киеве. Просто поехал по зову души. Конечно, я какие-то очерки сделал в своем ЖЖ, но не было какого-то заказа, заявки. В 2015-м первый раз в Луганской области мы поехали, нашли детдом, гуманитарку первый раз отгрузили туда, прямо в руки чтобы было. В 2013-м, в 2012-м годах мы поглядывали, я и такие же ребята активные, ни в какой институции не соединенные, какие-то общественно-политические веяние. Внутри границ очень сильно стало чувствоваться, что началась пропаганда. Когда стоишь на польской границе, если ты пару часов постоял, ты понимаешь, что Россия какая-то плохая для них. А если на сутки залип и слушаешь польская радио, начинаешь уже прям сердиться на Россию, что же она такая плохая, тут оно подрезает, это подрезает. И чувствовалось, наверное, где-то с десятых годов, что там активно накачивают Литву, Польшу, Латвию на противостоянии. Активно ощущалось.
И мы ездили, восстановили памятники. И в 2012-2013 году я был, в том числе, и на Украине, в том числе, и на 9 мая смотрел, как там что происходит. Это не какие-то заказы, не деньги. Это болезненная для меня тема. Я считаю, что то, что я прожил в Калининграде, родился там еще где-то, это чистая случайность. Родители могли не в Калининград распределение получить, а в другой портовый город, в Ригу или Одессу. Я бы сражался сейчас на другой стороне. Для наших детей, да, это уже какая-то история, СССР, что это было. А для меня это реальность, которая как-то несправедливо разрулилась, и для меня это все один народ.
Ладно, в 2022-м, когда началась СВО, я , с одной стороны, с облегчением, потому что, по сути, выход, Русская весна, 2014 год. Невступление в Донбасс Россия местные жители восприняли как предательство, и я воспринял как предательство, и мне очень тяжело было эти годы. С воодушевлением принял начало СВО, честно говорю. Но то, как она пошла, конечно, сразу вызвало разочарование, крушение надежд. Поэтому собрал вещи и поехал просто работать. Я не знал, чем я буду заниматься, но я просто понял, что мне нужно быть там. Конечно, не чтобы писать книгу. В 2022 году я поехал на Донбасс. Не собирался писать книгу. Понятно, это самый ломкий год. Примерно в течение двух лет ездил на продолжительные сроки, когда два месяца, когда две недели, когда неделя, когда месяц. Присоединился к команде Юры Мезинова, уже известного такого великого человека нашего.
Г. Кубатьян:
- Как проходили эти поездки? Что это были за поездки?
Е. Журавли:
- В общем, потыкавшись так или иначе, пытаясь найти себе разное применение, у меня до сих пор есть свои воззрения, как нам исправлять эту ситуацию к лучшему. Я присоединился к группе волонтеров, Юра Мезинов, «Добрый ангел» – это большое движение, самопроизвольно возникшее, хаотичное. По закону гравитации объединились люди, стали помогать, кто чем может, объединили свое влияние. Штаб Захара Прилепина и прочее. В общем, собралась сильная команда, в 12022 еще неясно было все, но к середине 2022-го уже понятно было, что эта система стала работать. Мы помним 2022 год, это раздрай, солдаты ходят без обуви, в общем, все не ожидали, что такая война массивная. Брошенные люди в городах. Просто какой-то кошмар был. Мы делали, что могли. Но потом по итогу я понял, что мне судьба открыла двери увидеть людей настоящими, в их подлинности, Знаете, когда жизнь-смерть, такие задачи, просто нет сил быть кем-то не собой. Нет просто даже энергии притворяться кем-то. Поначалу я заметил, те, кто попадает туда, в экстремальную неизвестность, еще пытаются что-то из себя строить. Но день, два, три - все. Ты просто бросаешь свое тело на койку, через несколько часов слышишь, что ребята снова шевелятся, и все, и тебе надо работать, надо вкалывать, потому что от твоего простоя какого-то, от ленцы кто-то умрет сейчас.
Юра мне доверил многое, я долго начальником смены этого лагеря волонтерского был.
Г. Кубатьян:
- А что ты делал?
Е. Журавли:
- Формировал заявки, отправлял экипажи. Я и дома логистикой занимаюсь. Я организовал это так, чтобы максимальное число людей получало. Город, взятый штурмом, Севердонецк возьмем, например, Лисичанск, Рубежное, Кременная – моя самая любимая агломерация. Это город без воды, без электричества, без связи, без интернета, без газа. В общем, без всего. Те, кто смог, уехал. Но остаются самые незащищенные. Они лежат, они не могут даже просто спуститься за водой. Водовозки начинает возить армия, может быть, через неделю. Армия заезжает, продукты начинают выдавать, потом сменяются, местная администрация появляется. Очень много людей раненых или бывших больными, но в это безвременье не нашедших лекарств, у которых положение стало клиническим просто, они, может, еще могли ходить три недели назад, а сейчас они уже не ходят. И куча людей, которых побросали. Я не хочу никого осуждать, но в 50 процентах случаев это: «Мама, мы поехали в Днепропетровск, например, за тобой присмотрит тетя Таня. Мы с ней договорились». Молодежь уезжает, эта мама остается, тетя Таня, может, и героическая женщина, но она тоже хочет жить, тоже не может ничего сделать, вылечить, какие-то лекарства найти, электричество включить. Этого ничего не будет. Как правило, с тетей Таней тоже что-то случается, и все. И остаются какие-то люди, о которых никто не знает, где-то они в квартирах лежат закрытые. Это что касается самых-самых незащищенных.
Потом по деревням, когда проходит, там вообще люди непонятно как. Сейчас я всем говорю, и сейчас всем говорю, никто не знает, какое будущее: если большая война надвигается, все, кто готов воевать, оставайтесь, а остальные все уезжайте. Не надо ждать нас, русских, не надо, уезжайте все. Война - это каток, он стирает все. Удивительно, как люди выживают. Вроде пустое место, и вот люди живые. Это подвалы, может быть, раскатанное до нуля село, вроде бы ничего нет. А ездишь, ходишь там: «Люди, есть кто?» Никого. Смотришь, вроде где-то коза блеет, ходит. Кто-то должен быть. Где-то тявкнула собака, пробежала собачка. Не будет собака просто так здесь ходить. Ходишь и смотришь. Часик проходит, вылезаетт. Григорий, почему они боятся на крик и выходить?
Г. Кубатьян:
- Они же не знают, кто кричит.
Е. Журавли:
- Да, они не знают, кто кричит. И еще нужно завоевать доверие людей, чтобы они вышли. И смотришь, вылезает из-под земли, откуда-то из погреба. Вроде раскатано все, а нет, дверца скрипнет, вылезают люди. Эти города, пятиэтажки, десятиэтажки, советские промышленные города. Армия проходит, зачистка проходит. А следующие кто идут? Мародеры. Представляешь? Ужас же! Местные же, такие же люди. Бывшие соседи вчерашние. Понятно, еще проходит неделя, заходит армия уже, комендантские войска, порядок более-менее какой-то, уже продукты выдают, кому надо - доносят. Там не всех найдут просто. Мы хотели сказать, что я написал. Я постарался написать не о войне как таковой, но на самом деле именно о войне.
Г. Кубатьян:
- Боли достаточно у тебя в книге.
Е. Журавли:
- Да. Без боли не обошлось. Но все же мне кажется, что у меня получилось высветить какие-то вещи, которые в обычной жизни не явные, которые затерты нашим бытом. Нам некогда быть настоящими, некогда быть, может быть, чуточку нежными, чуточку слабыми. По-настоящему слабыми нам некогда быть. У нас дела. Мы спешим. А там все нагое, обнаженное, и жестокость, и подлость. Вот она, пожалуйста. И величие человека. Какой-нибудь человек сам слабый, сам инвалид. И он начинает собирать вокруг себя тоже таких не ходячих, как-то там ползает, кормит их. Это просто величайшие примеры подвига, величайшие примеры трусости или подлости. Я подумал, что это что-то говорит о нас, о людях. Как я могу не написать это? И, конечно, я о многом не написал, просто потому, что у меня нет форм выражения как-то это высветить. Будет просто как будто бы книга ужасов какая-то. Зачем? Нет, я не хочу об этом писать. Я хочу написать о надежде, я хочу написать о любви, об этом роке и неотвратимости, когда люди сидят с сумками, они знают, что надвигается эта война, каток. Но они сидят, они говорят: я не уеду, я не могу, здесь мое все. Что в этот момент происходит с нами, людьми? Линия соприкосновения.
Да, каждый пишет о своей линии соприкосновения. Но чего с чем? Когда ты приезжаешь после командировки, все отпускает, наконец-то руки уже грубые твои начинают как-то детей трогать. Жена такая заглянет: «Правда же, ты не поедешь больше? Правда, не поедешь?» А у меня же билет. Я знаю, что через неделю я назад еду. Это же тоже война. Или когда кто-то врет, чтобы не сделать больно. Очень много трогательных вещей. Там серьезные мужчины могут слезу пустить. Боец сует полено в буржуйку. Посмотрел, назад достал, жучков смахнул, положил. Почему-то нельзя, никаких лишних смертей. Кто-то начинает вдруг заботиться о крысе какой-нибудь. Там же, где в ПВД стоим, если в поселках стоим, там крысы, если в поле, блиндажи у ребят - там мыши. Сначала ты с ними борешься.
Г. Кубатьян:
- Потом ты их знаешь каждую в лицо.
Е. Журавли:
- А потом ты начинаешь ними сосуществовать. И парень говорит, что да, мы устали бороться, а они ломятся. Мороз, холодно. И крыса приходит и тычется под тебя, грызет, кусает. В конце концов, он открывает: заходи сюда. И все, подмышку запустил. Все, крыса там спит, только не трогай меня. И начинает сосуществовать. И он с крысами живет с этими. Все нормально. И такие примеры есть. Есть какие-то вещи. Эвакуировали мы как-то людей. Всех вывезли, пустой город, и украинская армия наступала. Всех вывезли, как всегда, кого-то не нашли, кто-то лежит, нашли. В общем, по старым спискам, отковыряли, уговорили, забрали. Все, пустой город. Осень, листья падают, ночь. Ни души, по идее. Где-то армейский грузовик, где-то военные. И вдруг скрипка играет. Что это? Я не стал бегать за этим человеком, ловить его: тебе надо эвакуироваться. Нет. Я понял, что это величайшее послание нам. Он даже сам не знает, что он хочет выразить. Я пошел, пару сигарет выкурил в темноте, послушал. Это какое-то послание.
Рубежное когда очистили, недели три прошло, четыре. И я ехал, говорю: что это у вас тут исправлено? На подвалах и воротах, где написано «Люди», кто-то стал исправлять Д на Б. Что это? «Люби» получилось. Кто это был? Христос? Я подумал: я не могу. Если я это упущу, нет. Поселка нет. Бойцы пишут позывные свои. Когда сражаются долго, и переходит из рук к руке, они оставляют эти наскальные петроглифы свои. И непонятно, русские это украинские, они же все одинаковые. «Урал», «Феня», «Таран, бывает, город напишут. Помимо этого размашисто так кто-то не позывной написал, а «Любви нет». Может, этого человека в живых нет, но он свой выплеск написал.
Еду на маршрутке, Северодонецк - Луганска, там городок Счастье. Кто его только не посклонял уже, и я тоже в своей книге. Водитель оборачивается, кричит» «Счастье есть?» И все промолчали. Понятно, он спрашивал, выходит кто-то или нет. Я понял, что все, если я это не напишу… Кстати, это прямо не написал еще, у меня где-то есть там что-то, но сюда не вошло. Если я не напишу этих величественных каких-то моментов, каких-то поэтических, то я просто преступник. О передвижении войск, о штурмах напишут те, кто был. Напишут и хорошо напишут. А я хочу написать о человеке, о его слабости, о его величии, о его сложности.
Г. Кубатьян:
- Будем надеяться, что счастье все-таки есть, или, по крайней мере, будет у тех, кому его пока не хватает. Мы так или иначе все равно ведем разговор о книге и о месте, где ты собирал материал. Я эту книгу получил в виде pdf и увидел, что там подзаголовок «Лейтенантская проза». Но ты ведь не военнослужащий. И мне вообще кажется, что сейчас надо уже не возвращаться к прежним каким-то форматам, может быть, нужен уже новый формат - волонтерская проза. Может быть, это уже какой-то новый жанр появляется сейчас в литературе. Как ты сам оцениваешь?
Е. Журавли:
- Я был против этого подзаголовка, но издательство «Яуза» выпускает целую серию книг и всех подшила под это «лейтенантская проза». Я против этого, я тоже сказал: я не военнослужащий, не лейтенант. У меня есть разговоры бойцов, я на три блока разбил. Но это не о том, как движутся войска, это не о столкновении исторических народов, это о другом. Это о человеке, о том, что у него внутри, о любви. Издательство есть оправдавшие себя когда-то. Это известный феномен Великой Отечественной войны, лейтенантская проза написана тоже с небольшого удаления, хотя бы 5-10 лет. И, действительно, находить новые форматы. Потому что это первая, может быть, даже в истории человечества уникальная такая сейчас ситуация, имею в виду не нашу войну, за которую у нас душа болит, а большой человеческий конфликт, где буквально в онлайне все фиксируется. И я уверен, что сейчас никакая подлость, никакое геройство не будет забыто. Все бойцы сидят с телефонами, все равно чирикают что-то там себе, видосики снимают, еще что-то. И мы сейчас имеем просто огромный материал, помимо того, что мы, зрители, можем открыть Telegram и сейчас посмотреть, как у кого что-то происходит. У бойцов там такой контекст и контент накапливается сейчас, что, конечно, культурно как-то в чем-то это будет разрешено и выражено. Это очень интересный феномен, и я предлагаю не изобретать сейчас форматы, они сами себя изобретут.
Честь и хвала моему издательству «Яуза» за то, что они, не сильно предъявляя художественные требования к авторам, издают сейчас очень много книг свидетелей, очевидцев. И непосредственно бойцов, в первую очередь, уже десятки книг вышли в «Яузе», которые сейчас пережили что-то на этой войне, и переходят к прозе медицинской, скажем так, волонтерской и просто свидетелей, жителей, например, Курского приграничья. Сейчас уже у Кати, кажется, третья книжка именно строго по этой теме выходит. Есть и другие, Ирина Пичугина, например, документальная книга «Шебекино». Издает уже и в бумаге то, что мы можем полистать в интернете. И то, что в бумаге, оно на века, оно все-таки фиксируется, есть какое-то чудо в этом, оно фундируется, по крайней мере, в какие-то скрижали записывается. В общем, странная и интересная ситуация, как это будет выглядеть в будущем, чем это в будущем будет. Оно же и видео оставляет, сейчас все есть об этой войне. Сейчас, конечно, может быть, мы не все видим, но бойцы вернутся.
Г. Кубатьян:
- В твоей книге сколько документального, а сколько художественного в процентном соотношении? Все, что написано, так оно и было, или есть какое-то авторское допущение?
Е. Журавли:
- Есть допущения, не сильно большие. Как я делаю? Когда у меня задача появляется, например, я увидел, что кто-то переправил Д на Б. Все, я в этой идее. Я могу изменить место действия, что это не там произошло. Могу водрузить еще чью-то судьбу туда. И там я водружаю человека, который пошел в самоволку, ему прилетело неслабо от начальства. Я беру вещи, которые видел, и начинаю их совмещать ради задачи, чтобы что-то показать. Какую-то доброту, с каким-то вопросом, какие-то вещи. В целом додумывать там и не пришлось, наверное. Я понимаю, что у меня случай какой-то, но он не должен там происходить. Придумаю я ему более атмосферное место. Я придумываю водокачку, которых там тоже много, которая расфигачена артиллерией и все такое, чтобы эти события происходили там, чтобы это в отрыве от всего остального. Она изолированная такая стоит на канале. Я там не пишу, что на канале «Донбасс», но сказал, что это было там-то. И дядя Женя, когда ушел, я имею в виду Пригожена, когда из Бахмута он ушел, она опять не нашей стала, а потом опять нашей, но не суть. Это такое предусловие. Я выдумываю. Я не знаю, какую я водокачку условно взял. Артис потом говорит: «Жека, ты написал про нашу водокачку, про наш ПВД». Я говорю: «Дим, наверное, я не знаю».
Потому что есть вещи, которые должны происходить так, и где-то это сейчас так происходит. Просто мне нужно было героев своих изолировать. Я их изолировал там. Но факт, что эти места существуют. Я не придумал же того, чего не может быть. Я знаю, что на канале, наверное, есть какая-нибудь водокачка. Она и до наших далеко, и до противника далеко. И вот никак. Или какую-то вещь я высмотрел, постарался связаться с бойцом. Конечно, начальство, еще что-то, мне отказали. И просто ради одной мысли, ради одной фразы я додумываю этого бойца. Придумывал ли я его? Я не знаю, я попытался связаться. Но, конечно, начальство отказало. Конечно, я его выдумываю. Но таким, как я представил, наверное, какой он должен быть. Или если мы сидим в баре в Калининграде с вагнеровцами. Я сижу и конкретные темы им ставлю: ребята, вот это, про это скажите, про это, про это. И они мне рассказывают. И дальше я переношу этот наш разговор в блиндаж, где я сижу и их слушаю. Конечно, я выдумал. Был я в блиндажах. Конечно, развозишь, сидишь там, шхеришься, пока тишины не будет. Но я беру, грубо говоря, из своей памяти какой-то, наверное, другой блиндаж. А где-то у меня разговоры, я думаю: нет, этот разговор должен быть в другом месте. Он реально был в степях Запорожья. Я думаю: нет, надо в баню. А где я баню видел? А баню я видел в лесах Кременной. Сосны, воды в достатке. И, в принципе, ребята строят, в лесу-то попроще. Я переношу туда свое событие. Выдумал? Конечно, я совместил что-то, перемешал.
Г. Кубатьян:
- Это ты говоришь о структуре. Естественно, писатель может перемещать события и людей с места на место.
Е. Журавли:
- Это все правда.
Г. Кубатьян:
- Но у тебя есть такие истории, например, как человек умер от страха, просто ожидая...
Е. Журавли:
- Чистая правда. Везде, где курсивом, это фактически документалистика. Это реальная речь реального человека. И первое издание у меня, кстати, было, там не было от «я» написано. Чьи-то там история, есть моя, не моя, есть еще чья-то и ее история. Потом издатель попросил переписать все от «я», и это будет как мини-роман выглядеть. Я сел, конкретно переработал структуру. Действительно, это получился такой роман в рассказах, как будто от одного лица, от одного героя. Везде, где курсивом, просто я дважды, трижды настаивал, чтобы оставлять курсивом – это прямо документы эпохи. Я хочу, чтобы это было курсивом. Там есть такие места, их достаточно много, прям как будто врезана прямая речь или документ из нашего чата «Списки лекарств». Это реальные списки лекарств, которые мы там даем. Мне показался необходимым такой формат. Да, умер от страха человека. Я там даже у этой истории чуть-чуть снизил накал, там еще драматичнее на самом деле. Страшная история.
Г. Кубатьян:
- Да, такие события происходят, и писателю приходится даже снижать накал драматизма, а не повышать его. Евгений прилетел сегодня из Калининграда. Он рассказывает о своей книге «Линия соприкосновения», которая получила первую федеральную литературную премию «Главкнига». Эта книга посвящена специальной военной операции. Евгений, ты только что рассказывал, что часть твоей книги – это курсив, это документы, это реальные истории людей. В своей книге ты пишешь, что пользуешься диктофоном, но не всегда предупреждаешь людей о том, что записываешь их. Это уже получается такое скрытое журналистское расследование, ты собираешь материал, не ставя людей в известность. С этической точки зрения, насколько это оправдано? Я понимаю, что, может быть, если на человека навести камеру, навести на него диктофон, он и не будет делиться. Потому что люди ведь в этой ситуации выворачиваются наизнанку. Как быть действительно, писателю?
Е. Журавли:
- Как быть журналисту - я не знаю. Я просто повторю, что там я ничего не писал. Возвращаясь, я понял, что надо. У всех ребят-волонтеров есть группы, где мы скидываем чаты, задачи, там прямая речь людей. Мы же привозим эту гуманитарку, спрашиваем: что у вас болит, повернитесь сюда, бабушка, ложись, еще что-нибудь. И я просто понял, что мне живые голоса нужны оттуда. Я стал переслушивать, пересматривать часами, неделями, просто постоянно у меня звучали эти голоса людей. И, конечно, есть где-то истории четкие, где понятно, про кого я говорю. Всего три таких случая. У меня есть Юра, есть врач и есть женщина, которая создала школу. Со всеми ними я связался, но это наши хотя бы ребята. Юра - это командир, врач, с которым мы работали, тоже волонтер, великая женщина. И великая женщина, которая создала школу. И спросил их: пишу про тебя, указывать имя?
Да, действительно, если мы ставим только камеру, объектив наводим, человек другой, конечно. А в этой своей непосредственности, может быть, кто-то свои фразы там и узнает. Артис считает, что они прямо об этом там и разговаривали. Прямо так и было. Г. Кубатьян:
- Артис - это писатель тоже.
Е. Журавли:
- Да, Дмитрий Артис, у него тоже хорошая, достойная книга.
Г. Кубатьян:
- Ты работаешь так, ты все-таки собираешь, где-то записываешь, где-то просто беседуешь и потом по памяти восстанавливаешь.
Е. Журавли:
- Да, потому что все равно я художественно это переверну по-другому, все равно это будут не те имена, не те события, не те люди. Мы заходим, выдали гуманитарку, поп и там женщина-служка говорят: «Запишите имена, мы будем молиться за ваших детей». Мы такие переглядываемся, я и Башкир, Ильдар. По лицам понятно, я европеоид и христианин, у меня дети-то не крещеные, мне аж неловко. Я поэтому на Ильдара посмотрел. А поп такой: «Да вы христиане, можете мне ничего не говорить, вы христиане» Как это не записать? Конечно, это у меня войдет в книгу. Или другой священник рассказал, как к нему мусульманин приходил, в которого вселился даджаль, шайтан, бес. И он беса изгонял из него. И мусульмане окормляются, в принципе, у православных вполне нормально. Как об этом не написать? А про кого из них я написал? Я думаю, что это не одна история, я думаю, что это прям массовое явление. Тут я никакого ни стыда, ничего не испытываю.
Да, наверное, я стоял в чужих домах, конечно. И какие-то картины сейчас сливаются у меня, может быть, в одну, может, путаются воспоминания. Но я могу описать какой-нибудь ПВД, блиндаж, какие-то хаты с крысами, где мы сидим, ждем, или какую-то нашу общагу-располагу, где мы спим на полу. Это все в моей голове есть, уже я даже не могу сказать, это чье-то я описываю или свое, это все уже смешалось. На месте ничего не пытаюсь даже, некогда, нет сил. Как журналистом быть - не знаю, все фальшиво, фальшиво все, и человек не поверит. Как только мы пытаемся кого-то из себя строить, все нечестное получается, нечестное зрителю не нужно. В минуты отчаяния людям пофиг, есть камера перед ними или нет, но это горе, нельзя людей снимать в горе, нельзя их фиксировать.
Г. Кубатьян:
- Это вообще сложная история, потому что на войне так или иначе имеешь дело с горем. И это не обойдешь. Это достаточно сложно. И сделать такую книгу, которая была бы при этом еще и не про горе, а про любовь, это большое искусство.
Е. Журавли:
- У меня есть хорошая мысль. Мы все так или иначе оказались там, разочаровавшись в чем-то. Все волонтеры, все добровольцы, которые пошли, все пошли исправлять. И все с тяжелым чувством туда приехали. Я не знаю, кто как, но я вернулся великим оптимистом. Я верю в свою страну, верю в Родину, в наш великий народ. Я увидел, как в 2022 году не благодаря государству, а вопреки, из пустоты, абсолютно из ниоткуда народ самоорганизовался, с молитвами, с этими записочками на склад в Таганрог, потом стали присылать эти соленья, варенья. Потом уже серьезные штуки, оборудование, приехали какие-то предприниматели неизвестные, увидели, чем занимаемся, проверили все, капитал какой-то подтянулся, люди приезжали, машины дарили. И все, и это превратилось в систему. Я верю в наш народ. Когда ты дома сидишь, тебе кажется, ты один такой, а ты приезжаешь, видишь, что там подвижники, просто апостолы. Собираются за всю Русь и начинают двигать этот камень неподъемный. Массовость этого движения и в гражданской жизни очень проявляется. Мы сейчас помочь друг другу, что-то поддержать, да мы и есть это общество. У меня есть плечо, на которое я могу опереться, я оптимист полностью, что бы ни происходило. И еще такой урок у меня. Я смотрю, есть правители, есть политическая неизбежность, еще что-то, но я вижу, что у моей страны какая-то своя история, свой сценарий. Хотим мы договориться в 2014 году, что давайте, чтобы не было ничего, хорошо, мы можем договориться, но у истории свой сценарий. Она все равно будет катиться по своему сценарию. Какой он будет в дальнейшем, у меня есть соображения, но даже не буду раскладывать. Легко не будет никому, на мой взгляд.
Мы можем тормознуть что-то, еще что-то. Россия сама отыгрывает себя. Я впечатлен, я убежден, я ей доверяю. Вот так скажу. Я доверяю этой истории своей культуры, своего народа. Видимо, это из народа растет. Что-то тут есть такое. Я оптимист. В общем, я оптимист.
Г. Кубатьян:
- «Россия отыгрывает себя», что ты имеешь в виду?
Е. Журавли:
- Возвращается на свой сценарий.
Г. Кубатьян:
- Возвращается на свой путь.
Е. Журавли:
- Мы можем придержать, но это как реку придерживать руками год, два, три, десять. Может быть, это и жертв даже повлечет больше. Но все равно Россия возвращается на свой сценарий.
Г. Кубатьян:
- Сейчас, после того, как твое подвижничество, в том числе и в литературе, было высоко оценено федеральной литературной премией, твоя жизнь как-то поменялась?
Е. Журавли:
- Да нет, я всегда был свободным человеком. Я сижу, кстати, сейчас напротив легендарного путешественника и всегда так же хотел поступать. Нет, моя жизнь не поменялась, у меня крепкая хорошая семья, мы любим ездить, я общительный парень всегда и был, какие-то общественные движения в Калининграде как поддерживал, так и поддерживаю, с литераторами всеми, с какими дружил, так и дружу. Но прошла неделя, как софиты ко мне повернулась. Будем считать, что, конечно, я, наверное, возгоржусь и перестану со всеми здороваться. Не знаю.
Г. Кубатьян:
- Премия, в общем-то, солидная – миллион рублей, но у тебя четверо детей, я скажу нашим слушателям.
Е. Журавли:
- И последняя дочка в начале января.
Тти
- А у тебя уже есть планы, как ты планируешь распорядиться этой премией?
Е. Журавли:
- Да нет, на самом деле, нет планов. Это хорошая поддержка. У меня есть ипотека, есть пара кредитов по предпринимательству, даже личных дел очень много. В общем, это капля в море. На самом деле, на меня миллион вообще никак не повлияет, это и не огромные для меня деньги, но и не те, что что-то изменят. Но и не маленькие, но приятно и хорошо. У жены спросишь.
Г. Кубатьян:
- Я бы сказал, что тут важно, что литературное сообщество, самое высокое жюри было, серьезное, тебя признало своим. Тебя признали литератором первого уровня, и это, в общем, очень хорошо. Что ж, друзья, мы завершаем нашу встречу, наш разговор. Я напомню, что в студии у нас был писатель Евгений Журавли из Калининграда.
Е. Журавли:
- Спасибо, друзья.
Подписывайтесь на наш подкаст, чтобы не пропустить новые крутые интервью.
➤ Слушать прямой эфир: https://radiokp.ru
➤ Читать эксклюзивные новости: https://www.kp.ru
➤ Подписаться на наш телеграм: https://t.me/truekpru
➤ Самое интересное из эфира: https://t.me/radiokp
