Как научить ребенка думать о последствиях своих поступков
М. Баченина:
- Здравствуйте, друзья! В эфире «Родительский вопрос», у микрофона Мария Баченина и Александр Милкус.
А. Милкус:
- Добрый день.
М. Баченина:
- Сегодня у нас в гостях профессор, доктор психологических наук, кандидат педагогических наук Илья Слободчиков.
И. Слободчиков:
- Здравствуйте.
А. Милкус:
- У меня уж самый-самый такой родительский вопрос. Я хочу рассказать небольшую историю. Много лет назад, лет 15, а то и больше, когда я работал редактором отдела образования "Комсомольской правды", у нас была серьезная проблема такая. Началось все с того, что мы, как и все газеты тогда, рассказали о некоем случае самоубийства двух девочек, которые прыгнули с крыши. После этого, через два дня, еще один случай, потом еще один случай, еще случай – разных вариантов ухода детей из жизни. Для нас это был шок. И когда я на редколлегии по утрам докладывал, что происходит, мы просто все держались за сердце. И чем больше газеты писали, чем больше проводили расследование телевизионные наши коллеги, тем больше было внимания привлечено к этой проблеме и тем больше происходило всяких страшных и трагических историй. Слава богу, тогда очень быстро сработали власти и через два месяца к нам пришло распоряжение о том, чтобы фамилий не сообщать, способ ухода из жизни не сообщать и т.д. И когда мы стали очень сдержанно рассказывать об этих историях, когда не стали публиковать фотографии мест, где это происходило и т.д., волна пошла на спад. Потом мы стали разбираться – это называет эффект юного Вертера, еще открытый в 70-х годах прошлого века, по книжке про Вертера, написанной в 17 веке, правда, но тогда вот была история такая.
Ну, и вот больше историй ухода детей из жизни больше не повторялось в таких страшных масштабах и как-то совместно общество, власть, психологи, журналисты смогли расставить флажки, где не нужно устраивать истерики и вопли, а быть сдержанными. Но время от времени появляются сообщения о том, как мальчик или девочка пришли в школу, кого-то ранили, ударили и т.д. Вот буквально на днях произошел такой случай – семиклассник пришел в школу в одном регионе, с ножом или с заточкой, и ранил другого мальчика. И снова такая волна в СМИ – в школах этого города, во всех школах отменили занятия, правоохранители включились в максимальный режим… каждый шаг этого мальчика описан во всех СМИ. В общем, опять вся эта волна пошла… ну, то что называется сейчас – хайп.
Илья Михайлович, с одной стороны, задача СМИ – информировать население, тем более, о таких историях, да. С другой стороны, вот где эта грань, чтобы ее не перейти, чтобы не усугубить, не ухудшить ситуацию? Честно говоря, я много над этим думал. Не рассказывать вроде бы нехорошо. А рассказывать – мы знаем уже, что все эти эффекты психологические массовые есть. Вопрос – как вести себя журналистам? И как реагировать бабушкам, дедушкам и родителям? Может быть, нужно спокойно поговорить со своим чадом, что вот такая ситуация? Потому что понятно, что дети в пубертатном периоде дают, как говорит моя мама, всплески характера и здесь мы ничего не сделаем. Но чтобы эффект парных случаев, эффект желания проявить себя, особенно сегодня, в соцсетях, не думая о последствиях того, что ты делаешь, он как раз характерен для этого возраста опасного школьного.
И. Слободчиков:
- Значит, то, про что вы говорите, называется эмоциональное заражение. Чем больше эмоций вкладывается в освещение, чем больше эмоциональных всевозможных окрасок придается любому событию – положительному, отрицательному – неважно, особенно отрицательному, тем бОльшую значимость, тем бОльший вес это событие приобретает. В любом событии есть фактическая сторона медали и есть то, что мы называем интерпретацией. И вот эта интерпретация порождает как раз флер, вот эту эмоциональную волну, и за счет нее происходит распространение, в том числе, и распространение всевозможных ареолов. Дело в том, что этот мальчик, про которого вы рассказывали, сам факт того, что о нем говорят, для подростка может являться признаком героизации определенной самого этого субъекта, вне зависимости от того, какую глупость или гадость он сделал. О нем говорят. Причем, говорят в деталях и т.д. И этот факт акцентирования внимания на нем является точкой своеобразного отсчета для подражателей. Вот отсюда идет эта история. Кроме того, сама эмоциональная волна – взрослые возмущаются, жалеют, еще какие-то эмоции разнообразные, но очень высокого уровня – они, конечно, между собой складываются и они тоже создают такой своеобразный эффект волны, за счет которого как раз происходит подстегивание что ли, усиление мотивации, которая может быть и спала.
Про что я говорю? Вот другой там мальчик или другая девочка, которой тоже живется не очень хорошо, тоже существуют внутренние конфликты слыша все это, этот самый подросток говорит – пойду я сделаю так же, по крайней мере, выплесну эту свою боль, страдание и агрессию, и про меня еще всем расскажут. То есть, я сделаю такой специфический подвиг – вот это как воспринимают. При всем при том, что мы понимаем, что событие само по себе страшное, негативное – заявить о себе таким парадоксальным, идиотским, неправильным асоциальным способом, но заявить. А поскольку эта тенденция в принципе у подростков в крови, что называется, вот так это работает.
По поводу того, как поступать журналисту? Я все время об этом говорю, не только по отношению к журналистам. Событие должно освещаться? Должно. Делайте это максимально информативно, но не эмоционально. Мы можем как-то дать, условно говоря, свою некую точку зрения, но это можно делать максимально сухо, максимально отстраненно – констатируя факт, что произошло вот это, вот это, вот это. Сдержанно. И самое главное еще при этом безоценочно. Любые оценки, которые начинают возникать, они автоматически порождают желание развивать эти оценки. Развенчать, согласиться, еще что-то сделать. То есть, возникает такой диалоговый режим. И для подростка эта история является открытыми воротами для того, чтобы в эту игру играть. Собственно, он и играет. И отсюда идет эта история с подражанием и со всем остальным. Если я, подросток, точно понимаю, что максимум, что из этого будет – констатация факта – у меня нет особого желания на этой волне прыгать, что называется. По поводу восприятия всех остальных – это еще и рекомендация всем остальным – чем более сдержаннее идет это обсуждение, в любом контексте «так не надо делать», «обрати внимание, что они были неправы» или еще какие-то вещи, «у тебя нет необходимости делать такие глупости, потому что в отличие от того подростка ты более счастливый, любимый и т.д.» - ну, если уж идет какой-то анализ, да. Здесь идет обращение внимания именно на фактологическую сторону медали, а не на раскрутку свободных эмоций. Чем меньше эта волна, не привязанная к самому событию, тем более, что на самом деле происходит, почти никто не знает. Мы знаем ситуацию с подачи, с тем, как ее подают, а человек существо очень субъективное и даже когда это идет освещение конкретики, она все равно уже не та конкретика, которая на самом деле была. Отсюда возникают домыслы, догадки, слухи и все остальное. А поскольку существует такая вещь, как информационный повод - история возможности заявить о себе, что я думаю по этому поводу или мы думаем по этому поводу, а еще лучше, чтобы мы оказались впереди планеты всей и больше всех об этом рассказали, потому что это слушатели, это аудитория, это привлечение внимания, а давайте еще соберем экспертов – в результате возникает вот эта волновая история.
М. Баченина:
- А у детей, которые заражаются тем, о чем мы говорим и тем самым привлекают к себе внимание, нет понятия о том, что они себе этим самым поступком заканчивают жизнь? То есть, они ее перечеркивают.
А. Милкус:
- Ломают жизнь.
И. Слободчиков:
- К сожалению большому, у детей нет такого понятия – это называется осознанность. Это качество формируется вообще очень медленно, это такая своеобразная квинтэссенция зрелости, она и у взрослых-то не у всех бывает, извините. А требовать этой истории от ребенка или от подростка, как минимум, преждевременно, а самое главное, что осознанность всегда идет бок о бок с нормальной внутренней рефлексией, когда подросток, ребенок отдает себе отчет в том, что происходит, что он делается, зачем он делает и т.д. Когда он может в полной мере анализировать и контролировать вместе с этим и регулировать собственные поступки. Тут возникают как бы два ответвления. Подросток, находящийся в нормальных, адекватных, хороших, благоприятных условиях, будет эту ситуацию как раз вместо того, чтобы развивать, он к ней отнесется и все, он не будет из нее делать повод для повторения. А вот второй вариант – он значительно сложнее, правда, по счастью, он и встречается намного реже, потому что высокая степень осознанности, высокая степень продуманности, а она очень часто порождает историю завершенности, суицида, в частности, потому что, если я решил, я с холодной головой пойду и доведу ситуацию до конца. Но тогда надо четко понимать, что для этого есть невыдуманный повод. Это вот происходит тогда и только тогда, когда действительно есть невыдуманный повод. Я повторяю, это редкая история, к счастью. А в основном это все-таки ситуация владения, регулирования собственными эмоциями, что у ребенка и подростка, к сожалению, развито в очень невысокой степени. И это, кстати, очень сильно зависит от нас, взрослых, потому что, если мы учим его этому: прежде чем что-то делать, давай подумаем, особенно когда речь идет о вещах фатальных, а надо ли это делать? – то есть, как бы понятно, что возможности у нас есть все, какие угодно и запретить нельзя. Если ему хочется выйти там в окошко или еще что-то, ему хочется. У нас у всех возникают спонтанные, странные фантазии, в том числе, и на эту тему, только не надо немедленно бросаться их реализовывать. Потому что событийный ряд-то он все-таки разнообразный и в момент мне плохо, но дальше я понимаю, что это преодолимо. И если мы говорим про фатальные всякие такие тяжелые, трагичные ситуации, то профилактика этой ситуации, она связана как раз с тем, что жизнь продолжается, она не останавливается на моменте, когда мне здесь и сейчас плохо.
А. Милкус:
- Я бы добавил. Мне кажется, что еще нежелательно упоминать имя, фамилию и место, может быть, школу, где это происходило…
И. Слободчиков:
- Это безусловно – без подробностей… без частных элементов.
А. Милкус:
- И если это законодательно нельзя закрепить, то, мне кажется, Союз журналистов должен это принять. Есть кодекс журналистской этики и я бы туда обязательно вписал бы эти вещи. Потому что это ответственность не только профессиональная, а ответственность взрослого человека за то, что ты делаешь.
И еще есть такая вещь, о которой Илья Михайлович начал говорить. Понимание последствий.
И. Слободчиков:
- Конечно. Это одна из самых важных вещей.
А. Милкус:
- Вот мы говорим про школьный возраст, про подростковый возраст – и что мы видим? Мы видим, что не сформировано понимание последствий. А как это воспитывать? Как этому учить? Подумай, что будет через два часа, через три? Подумай о том, что будет через день? И уже потом, когда ребенок что-то сделал нехорошее, мы говорим – а ты почему про маму не подумал, а как ей будет? А он не подумал. Вот этот механизм отключен, да? Он только у взрослых включается, и то не у всех?
И. Слободчиков:
- Нет, он не отключен, он зачастую, к сожалению, не сформирован или не активирован. Эта история долгая, формирование этой ситуации долгая и она как раз начинается, по возможности, с раннего детства. Когда мы объясняем ребенку, что при всей его ценности, потрясающности и замечательности, он не один на планете, он не один в доме, он не один в семье. Не в смысле, что он не одинок – это само собой разумеется, но есть мама, папа, бабушка, о которых тоже надо заботиться, вспоминать, еще какие-то вещи делать очень важные. И в этом смысле, когда эта история обращения внимания на то, что есть другие люди, превращается в такой автоматизированный навык, если хотите, в ситуацию само собой разумеющуюся, вот это как раз прямой путь к тому, что я думаю и о том, какие последствия вызовет мой поступок.
И есть еще один момент очень важный, в продолжение того, о чем мы с вами говорим. Умение взвешивать, умение соотносить - это взрослое абсолютно качество, но надо сказать, что обучать-то ему можно и детей, и подростков совершенно спокойно. И я вам конкретный пример сейчас приведу. Что вот мне сейчас плохо, но, если я пойду и покончу жизнь самоубийством, всем остальным будет еще хуже. Мне хуже не будет, я уже ничего чувствовать не буду, а всем остальным, потому что я для них ценность. Мне сейчас больно – это одна сторона медали. Другая сторона медали – что все остальные, кто ко мне привязан, а я должен, следовательно, в голове понимать, что есть люди, которым я все-таки нужен, важен и т.д., даже если мы сейчас ссоримся и я на них обижаюсь или еще какие-то вещи, тут надо понимать, что не одно вместо другого, этот переключатель все-таки существует. Но это уже такая достаточно зрелая позиция. Конкретный пример здесь очень простой. Взять элементарные весы и попробовать взвесить на них. Ну, возьмите горсть пуха – там сколько весит перышко – и попробовать его уравновесить картофелиной. Сколько нужно пера, чтобы уравновесить небольшую картошку – такая задача по математике. Или там гайку мелкую или еще что-то. На этих элементарных примерах объяснять. В одной из книг я прочитал потрясающую совершенно метафору, она мне очень понравилась и она точно про то, что цирковые, работающие в цирке, один – дрессировщик змей, другой – дрессировщик пуделя. Один нес собачку и шел достаточно быстро, собачка была большая, упитанная, массивная такая. Другой нес небольшую молодую еще достаточно змейку и шел очень медленно, очень осторожно. И очень четкий был вывод. Проблема не в том, сколько килограммов ты несешь, а проблема в том, кого ты несешь. Потому что понятно, что пудель в лучшем случае тебя оближет, а вот змея – это извините, это уже принципиально другая ситуация. Там не совсем так это было прописано, но суть я, безусловно, донес. Вот этим вещам нужно обучать и, к сожалению, в ситуации воспитания это очень-очень большая редкость, когда разумные родители, бабушки и дедушки таким вещам детей и внуков учат.
И здесь я должен сделать комплимент кавказским диаспорам – вот там эта история очень распространена, в хороших таких традиционных семьях на Кавказе, в среднеазиатских республиках. Там эти вещи не забывают.
А. Милкус:
- Хорошо. Но объясните, как это сделать? Проводить урок «подумай о себе и о других»?
И. Слободчиков:
- Кстати, и урок может быть. Но разово это не научить. Это никому не удастся сделать. Это все равно должна быть история, которая вписана в постоянное обращение внимания на это. Но тогда надо говорить об очень важной вещи. Ребенок для меня, родителя, не формальная ценность, а он ценность в связи с тем, что из него вырастает. Вот ведь суть воспитания. Для меня важно не то, что он сейчас там накормлен, одет, обут – это очень важно, безусловно, но важно и то, о чем он думает, чем он дышит, что из него растет. И в этом смысле разговор всегда, как ни странно, он может быть очень болезненным и даже провокативным. Потому что для меня, например, принципиально важно, что будет, когда мой сын вырастет. Насколько он захочет поддерживать меня, к тому времени уже человека сильно немолодого и, наверное, не очень физически здорового. И в этом смысле надежность, уверенность в том, что для меня, пожилого человека, будет найдено время, желание, силы и все остальное, это вполне себе тема для разговора. И когда этот разговор регулярно в разных концепциях поднимается, это дает свои плоды, безусловно.
В качестве урока? Можно урок провести такой, можно даже серию уроков такую сделать. Но довольно быстро они придут к тому, что тематика будет повторяться и подросткам это не сильно интересно, уж извините. Поэтому цикл такой сделать сложно. Для этого надо набирать специально самый разнообразный материал – и литературный, и киноматериал, потому что периодически эта идея становится центром сюжетов литературных или киношных. Но то, что это должно делаться регулярно и то, что с подростками и с детьми начальной и средней, и старшей школы нужно об этом говорить, что мир состоит не только из них, не в смысле, что он им не принадлежит – не про эгоцентризм речь идет, и не про самоценность. А то, что все остальные тоже есть и они тоже ценность и эту ценность надо сохранять, поддерживать, беречь, обращать внимание в конце концов на все, что есть рядом со мной. Это, безусловно, нужно.
М. Баченина:
- Недавно у меня с моим старшим сыном состоялся разговор. Он спросил – а что бывает с родителями, если ребенок вот так поступает? Я ему ответила, что над родителями начинается следствие. Родителей могут и отстранить от воспитания других детей, если они еще есть в семье, задуматься о родительских правах, может быть, даже лишить свободы. И, более того, самое главное, что родительская жизнь, как и жизнь всей семьи, а не только родителей, больше никогда не будет прежней, она будет поломана. Несмотря на то, чем, с точки зрения юридической стороны, закончится эта история. Ну и упаковала я это в то, что я считаю это трусостью и презираю. Ну, в принципе, я это трактую всегда и на этом стояла, и мои принципы пока не изменились. С одной стороны, я подумала, что я напугала его, а, с другой стороны, я подумала о том, что честность – это то, что может обидеть, что может напугать, но это действительно правда, которая всегда должна присутствовать. Сразу подчеркиваю, что речь идет о подростке почти 15 лет, поэтому он уже способен так сказать оценить. И я ни разу об этом не пожалела. Я полагаю, у него эти вопросы возникли именно на фоне вот этой повестки, о которой, конечно, все в школе говорят. Более того, мамам и папам, а так бабушкам и дедушкам на заметку – они ее искажают. Когда я прихожу домой и спрашиваю – а ты слышал сегодня? И я слышу искаженную историю – слегка или сильно – поэтому здесь тоже важен стержень, чтобы донести, а как оно на самом деле было. Это тоже такая монетка в копилку вот этой рефлексии критического отношения и прочее. Еще, знаете, как подружить с законом боязнь того, что тебя лишат свободы, что у тебя будет ответственность с точки зрения перед государством, а не перед родителями, которые тебя не посадят, конечно, а просто накажут. Вот это тоже работает. Это моя точка зрения, через мой опыт. И я хотела этим поделиться, потому что это случилось накануне нашего с вами разговора.
Но, знаете, я считаю, что еще один момент, который не хочется обходить… Александр Борисович, может быть, у вас еще какие-то вопросы остались?
А. Милкус:
- Я хотел как раз продолжить в том ключе, о котором мы говорили, когда готовили программу. Мы как раз вот на эти рассуждения и опирались. Я хотел бы про ответственность. Мы уже ни одну программу сделали про подростков, про студентов, которые сегодня разговаривают с помощью нецензурной лексики, используя бранные слова. Это же тоже про ответственность. Это про то, как они воспринимают себя в мире и как они относятся к этому миру. Это тенденция, о которой надо не то что говорить – кричать! Ну, не было такого лет 10 назад все-таки. Вот чтобы девочки… вот я иду к остановке общественного транспорта – девочки так разговаривают…
М. Баченина:
- Александр Борисович, не делите вы на гендерное… все это уже давно в прошлом. Девочки сейчас мальчиков так могут приложить… и я с этим сталкиваюсь… «Ты кого испугался? Девочку?» - «Мам, а что я с ней сделаю?». Ну, потому что он воспитан в системе, где девочек не бьют. И в этот момент мне хочется сказать – девочек бьют. Но я прикусываю себе язык, потому что это как спущенный курок или чека. Знаете, к чему я веду? Вот тоже зарисовка из моей жизни. Ну, матом ребенок себе не позволяет при родителях, потому что прилетит мгновенно – рот с мылом или в плечико я ему дам кулачочком. А вот такие слова, которые не являются матерными… они как будто… вот зачем ты это говоришь, зачем… Но привычка… что мне с этим делать? Бить?
И. Слободчиков:
- Нет, бить бесполезно. Давайте по порядку. К сожалению большому, обилие мата и не только среди подростков, и в подростковой речи действительно, я соглашусь, эта тенденция увеличивается. Это связано с очень плохой историей про то, что, как ни странно, да простят меня слушатели и коллеги, субъективно примитивизируется повседневная культура. Она упрощается. Это связано с очень простой ситуацией – с тем, что на сегодняшний день возникает бОльшая необходимость думать не столько о мире, о стране или о чем угодно, но в бОльшей степени о своей семье и т.д. Все подобные вещи бывают в период, когда речь идет, прежде всего, о выживании. Вспомните 90-е годы? Вся эта история была ровно точно такая же, когда тут уже не до жиру, а нужно сохранить целостность и сохранность собственной семьи физически – жизнь и все остальное. Это очень неприятный поворот я бы сказал.
Второй момент. Это связано с тем, что употребление красивого, яркого, образного русского литературного языка – это большой внутренний труд. Мало того, что это надо читать, надо думать, надо понимать значение, смысл этих слов, а они очень многосмысленные. Да, это изумительно разнообразит речь, но это большая внутренняя психологическая работа, это колоссальная затрата сил. А тратить их не хочется. Их не то что хочется экономить – просто не хочется и все. И тогда возникает вот эта переходная – то, про что вы сказали – ситуация. Вроде как и не мат, но при всем при этом такой тусклый достаточно язык повседневного общения. Я подобную вещь говорю еще и потому, что достаточно важно обращать внимание на окружающую ситуацию. Вот сейчас у нас идет очень плохой период зимы, когда огромное количество снега – ладно, если это чистый снег – одна история. А посмотрите на городские обочины – на них смотреть не хочется… Это вот из этой же серии ситуация. Когда мы проваливаемся вот в эту будничную, серую неприятную повседневность. И у нас язык под это подстраивается, к сожалению. Потому что для того, чтобы сделать его другим, нужно прикладывать достаточно серьезные усилия, а это в свою очередь связано с мотивацией. Зачем я это буду делать, если все вокруг говорят вот так, если, извините, всех все это устраивает, ну, на фига я использую эту же лексику, да, буду тратить силы, чтобы выглядеть белой вороной на фоне всех этих серых залежей. Мне еще и прилетит однозначно. Поэтому здесь очень сильно эта ситуация зависит от среды. И если вы хотите, чтобы ваше милое чадо стремилось к разумному, доброму и вечному, вам придется перестраивать собственную речь и очень внимательно следить за ситуацией своего повседневного общения. Это совершенно однозначно. Потому что то, как мы говорим в семье привычно – именно это и ложится подкладкой под то, что формирует наш ребенок. Та же самая история про школу, про любое учреждение, про улицу, про транспорт и т.д.
Я вам приведу очень интересный пример. Вчера мы разговаривали с контролем, проверяющим билеты – ненавидимая всеми профессия и должность. Зашли две женщины, очень интеллигентного вида и очень интеллигентно, вежливо, великолепным литературным языком начали общаться, делая свою работу. Рядом со мной ехала такая ехидная бабушка, мы с ней до этого разговаривали, и она спросила – доченька, а давно ли вы научились так разговаривать? На что барышня вспыхнула и сказала. Изумительный ответ: «Мы, если говорить лично про нас, всегда так умели. Но иногда мне стыдно за своих коллег, которые этого не умеют». И пошла дальше. И бабушка заткнулась, потому что ответ был ни больше, ни меньше, что называется. Потому что ответ был четкий, правильный, а, самое главное, по делу. Так вот, когда нам будет стыдно за окружающих и мы не побоимся об этом им говорить, что они разговаривают черт знает как, вот тогда эта тенденция начнет меняться. Но жаль, что только жить в эту пору прекрасную…
А. Милкус:
- Илья Михайлович, я все-таки хотел бы с вами поспорить. Вот у вас такой аргумент «выживать сложно, поэтому мы используем бранную речь». Я вырос не в самом благополучном районе…
И. Слободчиков:
- Это не аргумент, это, скорее, вывод.
А. Милкус:
- …и, когда мне коллеги или знакомые ко мне обращались матом, у меня была выработана такая фраза «Я вырос между базаром и вокзалом и, если вы хотите, чтобы мы разговаривали на этом языке, давайте перейдем, но я боюсь, что я смогу лучше вас использовать эти слова». Все. Больше этот человек ко мне с такой ненормативной лексикой не обращался. Но я не про это. Все-таки, когда мы росли, было понимание, что эти слова – это табу, это нельзя говорить. Если сейчас я живу в другом районе, у меня нет рядом вокзала и базара, а у меня рядом четыре высших учебных заведения. И когда я в толпе подростков или студентов иду на остановку общественного транспорта и слышу, что разговаривают таким образом, это… Живем мы сейчас лучше, чем в то время, когда я ходил в институт. И мы понимали, что так нельзя. Любой человек в трамвае или в автобусе дал бы по шапке, если бы я только рот открыл. Любой бы.
И. Слободчиков:
- Александр Борисович, у нас с вами произошло недопонимание. Я абсолютно согласен с тем, о чем вы говорите. Речь здесь не о том, что мы используем мать для того, чтобы выживать. Как раз наоборот. Матерные выражения вообще никогда не использовались как средства повседневного общения. Они даже в уголовной среде так не используются, там все-таки существуют свои определенные вещи, свой специфический язык и он не такой уж матерный. Это первый момент.
Второй момент. Эта ситуация связана с отсутствием барьеров, с отсутствием внутреннего, прежде всего, контроля, потому что подростки проваливаются в эту ситуацию, никем не останавливаемые почти, потому что, к сожалению, и для взрослых эта ситуация становится такой я бы сказал повседневной. Высокий риск остановить этих подростков, потому что может и в обратку прилететь между прочим – а ты вообще кто такой, дядя, что вмешиваешься в наш разговор? Поэтому здесь история только совместных усилий может сформировать эту барьерную среду. И здесь, безусловно, невозможно делить роли на школьные, родительские или еще какие-то. Если мы все будем обращать внимание на собственную речь и недопустимость грязной речи рядом с нами, эффект будет, безусловно.
М. Баченина:
- С нами сегодня на связи был профессор, доктор психологических наук, кандидат педагогических наук Илья Слободчиков. Илья Михайлович, большое вам спасибо.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые выпуски нашего подкаста для родителей и слушайте, когда удобно.
➤ Слушать прямой эфир: https://radiokp.ru
➤ Читать эксклюзивные новости: https://www.kp.ru
➤ Подписаться на наш телеграм: https://t.me/truekpru
➤ Самое интересное из эфира: https://t.me/radiokp
